Читать онлайн «Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы». Страница 106

Миграция франков в Северо-Восточную Галлию и англосаксов в Нижнюю Британию представляет собой третью категорию, хотя между ними есть заметные различия. Проделанный ими путь куда короче, а группы, составившие оба этих миграционных потока, были меньше. Археологические остатки указывают на то, что франки наиболее активно переселялись в территории римской Галлии в радиусе всего 100 километров от прежних границ. Группы англосаксов были вынуждены пересекать Ла-Манш и/или Северное море, однако это не такое уж долгое странствие. Мотивы, подтолкнувшие их к миграции, тоже были иными. Есть предположение, что Северное море в тот период затапливало континентальное побережье, делая давно обжитые регионы непригодными для дальнейшего обитания.

Тем не менее по большей части мотивация переселения франков и англосаксов была позитивной и хищнической. За обеими миграциями последовало устранение власти Римского государства в соответствующих регионах; в обоих случаях племенам мешали армия, флот и укрепления империи, из-за чего приходилось ограничиваться короткими набегами. Оба этих потока заполнили вакуум власти в условно соседних землях, привлеченные их сравнительным богатством, процветанием более развитой экономики и тем фактом, что там было куда проще получить земельные участки. У франков и англосаксов не было нужды действовать, объединяясь в крупные миграционные группы, приближенные по численности к племенам, вошедшим в другие категории, хотя в Британии, где завоевание и миграция шли одновременно, миграционные группы англосаксов по численности превышали франкские. Оба этих потока включали в себя женщин и детей, а не только воинов. Эти экспансии с позитивной мотивацией, осуществляемые преимущественно малыми группами на короткие расстояния, разительно отличаются от более впечатляющих долгих переходов, совершенных крупными союзами, мотивы которых были более смешанными[440].

Все эти иммигранты представляли собой меньшинство в созданных ими же королевствах. В союзах, возникших в ходе длительной миграции, меньшинства были немногочисленными. Остготы насчитывали десятки тысяч человек, но не более 100 тысяч, хотя реальная цифра могла превышать названную, если у них было много рабов[441]. Население позднеримской Италии, по приблизительным подсчетам, составляло несколько миллионов. Интереса ради возьмем цифру в 5 миллионов – тогда иммигранты-остготы составляли не более 2 процентов от общего населения страны. Играть с цифрами можно бесконечно, но общее соотношение от этого почти не изменится. Иммиграция очень незначительно увеличила общее население послеримской Италии. То же самое можно сказать о союзе вандалов и аланов, а также о бургундах, которые (и последние в особенности) по силе и мощи уступали Остготскому королевству. С точки зрения итальянского, североафриканского и галльского населения, эти миграции вряд ли ощущались даже как переселение элиты – разве что как частичное ее замещение. В королевствах, созданных иммигрантами, многие римские землевладельцы сохранили свои поместья и положение, как и римскую культуру и даже отдельные государственные институты. Вестготское королевство Галлии и Испании тоже из их числа, хотя его история несколько иная. Поселившись изначально в долине Гаронны, готы составили существенное дополнение к местному населению, пусть и оставшись меньшинством. А в более крупном королевстве, возникшем благодаря военным кампаниям Эйриха, которое протянулось от Луары до Гибралтара, соотношение готских иммигрантов и местного населения, скорее всего, было меньше, чем готов под предводительством Амалов в Италии.

Франки в Северной Галлии, в особенности на северо-востоке, и тем более англосаксы в будущей Англии в процентном соотношении представляли собой куда большую часть населения, хотя при этом все равно оставались меньшинством. Вряд ли они составляли больше 10 процентов от населения в покоренных землях, а в некоторых регионах эта цифра могла быть гораздо ниже. Здесь новая землевладельческая элита, появившаяся ко второй половине VI века, вполне могла включать в себя (в особенности в Галлии) прямых потомков местных галло-римлян и романобриттов. Но это не отменяет того факта, что ситуации в Северной Галлии и Нижней Британии существенно отличались от событий в Италии, Северной Африке, Испании и остальной части Галлии. На римском северо-западе элитарный класс и его культурные нормы претерпели полную трансформацию между 400 и 600 годами, а земельные владения, на которых основывалось его господствующее положение, подверглись существенной переделке, в ходе которой старые крупные поместья разбивались на неравнозначные участки. Если миграции готов, вандалов и аланов были восприняты как сравнительно безболезненное и почти ничего не изменившее выборочное замещение элиты, то переселение франков в Северо-Восточную Галлию и англосаксов в Нижнюю Британию представляло собой массовую миграцию с весьма серьезными социальными, политическими и культурными встрясками в соответствующих регионах. И если эти разные по своей сути и характеру случаи сравнивать с полной заменой элиты, наблюдавшейся в ходе Нормандского завоевания, то нужно различать ситуации трех типов: частичное замещение элиты, замена элиты, не затрагивающая существующие социально-экономические структуры, и массовая миграция франков и англосаксов.

Но даже если бы можно было ограничиться случаями частичного замещения элиты, еще остаются уровни, на которых передвижения населения в период с конца IV по VI век не могут рассматриваться иначе (как индивидуально, так и в целом) как массовая миграция. Следует учитывать тот факт, что в промежутках между переходами мигранты по кирпичику разрушили так долго державшееся господство Римской империи – по крайней мере, западной ее части. Империю всегда связывали экономические, политические и административные ограничения, однако ровным счетом ничто не говорит о том, что она бы прекратила свое существование в V веке без вмешательства новых центробежных сил, порожденных появлением на ее территориях больших групп иммигрантов, готовых к бою. В общем и целом благодаря (если данное слово здесь уместно) иммигрантам империя перенесла серьезное политическое потрясение – или как минимум центральная часть, раз римские землевладельцы и даже региональные институты остались на своих местах после ее распада. Это государство было сильным, единым организмом, который в течение пяти веков определял все стороны жизни на своих территориях, на любых уровнях, от культуры и религии до права и распределения земли. Это обстоятельство легко упустить из виду, поскольку империя стала слишком большой и ветхой, оперируя смехотворными средствами и бюрократическими методами, которые не позволяли ей взять местное население провинций под полный и безоговорочный контроль. Тем не менее институты Рима давно создали благоприятные условия, в которых успешно развивались определенные социальные, экономические и культурные аспекты. Для их перечисления потребовалось бы написать еще одну монографию, однако само существование Pax Romana и создаваемые государством транспортные системы обуславливали конкретные способы экономического взаимодействия; законодательная власть регулировала имущественные отношения, а значит, и устанавливала социальный статус, карьерные лестницы (требующие высокого уровня образования для представителей элиты), предопределяла развитие всей системы образования и т. д. Даже институтами религии преимущественно управляло государство. Когда христианство стало основной верой, церковные структуры тесно переплелись с государственными. Учитывая все это, последствия угасания империи не могли не быть колоссальными – крах Рима дал новые направления развития обществу и культуре отдельных провинций, и некоторых из них мы коснемся во второй половине этой главы[442]. В качественном аспекте, учитываемом в современных исследованиях, общие последствия миграции после распада империи гуннов по всем параметрам соответствуют массовой миграции.

По своим итогам приход франков в Северную Галлию и англосаксов в Нижнюю Британию также относится к массовой миграции – в качественном отношении, но на местном уровне. Перераспределение земельных ресурсов этих регионов с нуля между пришлыми элитами стало причиной масштабных культурных, экономических и политических преобразований, которые вполне соответствуют термину «массовый». В других королевствах – преемниках Рима, испытавших на себе лишь частичное замещение элиты, потрясений было куда меньше, несмотря на передачу доли недвижимости иммигрантам. Раньше ученые единогласно заявляли о том, что переселение – как в Британии и Северной Галлии – приняло форму передачи как минимум части собственности римских землевладельцев иммигрантам. Этот пункт проблемы миграции варваров тоже подвергся пересмотру на протяжении последнего поколения – опять-таки в русле общей тенденции занизить значение краха римского запада. Ревизионисты утверждают, что, по крайней мере поначалу, варвары получали в награду не земельные участки, отнятые у их римских владельцев, а долю налогов, собираемых с этих поместий, и что такого рода обмен породил бы куда меньше проблем и недовольства, чем непосредственный захват земель[443]. У нас нет возможности подробно разобрать конкретные свидетельства, относящиеся к этому вопросу, однако, на мой взгляд, ревизионистская теория не имеет убедительных оснований. Разумеется, имели место региональные варианты договоров, и перераспределение налогов, вполне возможно, было одной из мер, на которую порой соглашались захватчики. Тем не менее я убежден, что именно передача земельных владений – что, по крайней мере, отчасти допускает новейшая версия ревизионистской теории – была основным способом откупа от иммигрантов во всех крупных варварских королевствах, созданных на обломках Западной империи.