Читать онлайн «Хроники невозможного. Фактор «Х» для русского прорыва в будущее». Страница 96

Только постройка полноценного буера с водителем, который снова превысил скорость попутного ветра, заткнула пасти толпе обывателей-идиотов.

Обратимся к такой сфере, как математика и информтехнологии. Сегодня, например, фрактальная математика (и, соответственно, фрактальная геометрия) – буквально mainstream, общепринятая наука. Фрактальная математика произвела переворот в IT. А создатель фрактальной математики – Бенуа Мандельброт.

Когда он в 1980-е выступил со своей теорией, «признанные специалисты» и «профессионалы» его сразу же попытались утопить в дерьме. «Сначала фракталы сделали Бенуа М. парией в математическом истеблишменте. Французские математики были в ужасе. Что? Картинки? Мон дью! Это все равно что показывать порнофильм собранию набожных православных бабушек в моем родном Амиуне. Поэтому Мандельброт некоторое время оставался интеллектуальным изгоем, работая в исследовательском центре «Ай-Би-Эм» на севере штата Нью-Йорк. Это было типичное “в ж… деньги!”, так как айбиэмовское жалованье позволяло ему заниматься, чем хочется.

Но масса людей (прежде всего компьютерщиков) сразу схватила суть», – вспоминает друг математика, финансист-философ Нассим Талеб в книге «Черный лебедь» (2007 г.). Мандельброту повезло: он создал свою инновацию в мире бурного развития компьютерных систем и потому смог довольно быстро посрамить «признанных специалистов» в математике. А вот в 1970-е Мандельброта могли и забить копытами.

Да, и в мире компьютерных наук новаторам тоже приходится прошибать путь сквозь плотный строй ослов и подонков – все тех же обывателей и «признанных светил». Добавим в нашу копилку историю Дугласа Энгельбарта, изобретателя интерактивных технологий – графического пользовательского интерфейса, мыши, гипертекста, текстового редактора, групповых онлайн-конференций. В 1950-е годы Энгельбарт безуспешно пытался убедить инженеров-компьютерщиков, библиотекарей и представителей государственных организаций в том, что ЭВМ можно использовать для того, чтобы помогать людям думать, выполнять научные вычисления и вести обработку коммерческой информации. Но ни один человек, ни одна организация тогда не рассматривали электронно-вычислительные машины именно с такой точки зрения! Энгельбарту пришлось попереть против большинства – и создать концепцию интерактивных технологий, которые действительно расширили возможности человеческого интеллекта. И только после этого разработчики техники, программисты и создатели пользовательского интерфейса сумели породить и первые персональные компьютеры, и первые их сети. (Бронкман Дж. Во что мы верим, но не можем доказать. Интеллектуалы XXI века о современной науке. М.: Альпина нон фикшн, 2011. С. 311).

Не хотите ли образчик из жизни гляциологии, науке о льде? Сегодня существование озер под белым панцирем Антарктиды – факт общеизвестный. Но мало кто знает, что эти озера «на кончике пера» открыл русско-советский ученый Игорь Зотиков. Его книгой «460 дней в четвертой советской антарктической экспедиции» (1984) я буквально зачитывался. Зотиков пришел в гляциологию в 1957-м из ракетостроения, где занимался проблемами того, как воздух обтекает головную часть ракеты. Наш исследователь считал, что между этим и тем, как гигантский ледник стекает с материка Антарктиды, в принципе нет разницы. Именно Игорь Зотиков в 1960-м опубликовал статью, где доказывал: под льдами Белого континента в силу теплоизоляции самого льда и потока тепла, идущего из недр Земли, непременно должны быть незамерзающие резервуары-озера.

Что тут началось! Зотикова пробовали затравить. В мае 1968 года диссертацию ученого должны были провалить: оппонентом его выступал гляциолог с мировым именем, профессор П. А. Шумский. Как пишет журнал «Популярная механика», маститый авторитет заготовил разгромную рецензию на тридцати страницах, где вполне научно доказывал полную несостоятельность Зотикова. Мол, не может быть озер подо льдом! Но в тот момент стало известным: американцы на антарктической станции «Бэрд» при бурении наткнулись на озеро на двухкилометровой глубине. Зотиков успел получить телеграмму и посрамить Шумского.

Ему тоже повезло. А если бы американцы в тот день не наткнулись бы на подледный водоем? Зотикова бы публично высекли, опозорили – и потом попробуй он докажи, что был прав. Наука, знаете ли, не место для мягкотелых. Здесь «разборки» и защита захваченных областей идут жестко и без сантиментов!

Вы думаете, в современной физике обстановка лучше? Вот уже более полувека господствующие позиции в теоретической физике занимают адепты Эйнштейна, релятивисты и приверженцы теории относительности. В попытке объяснить все (создать единую теорию полей) они выдвинули сначала теорию струн, потом – суперструн. Излагать их я не стану: о них можно прочитать и в литературе, и в Интернете. В свое время я чуть не тронулся разумом перед этими картинами множества измерений, множества миров и частиц, которые не совсем частицы, но некие туннели, которые где-то живут во временных петлях. Смутные сомнения забрезжили в моем мозгу. А не каббала ли это, не бесплодная ли схоластика? Ибо где те великие открытия и научно-технические победы, которые физика обеспечивала в «доэнштейновскую» эру, в первой половине ХХ века. Не произошла ли монополизация физики одной теорией, сторонники коей устроили типа местечкового междусобойчика, забивая копытами всех, кто их может вывести на чистую воду и совершить поистине великие открытия? Может, они пользуются тем, что ни чиновники, ни рядовая публика ни черта не могут понять в этих умопомрачительных теоретических нагромождениях?

Итак, Леон Ледерман, почетный директор Национальной ускорительной лаборатории Ферми, в 1988-м – нобелевский лауреат по физике.

«Мой друг, физик-теоретик, так верил в теорию струн («Она не может быть неправдой!»), что его даже пригласили дать показания в «судебном процессе», где теория струн выступала противником теории петлевой квантовой гравитации. Представитель противной стороны был настроен скептически. «Что дает вам на это право?» – спросил он. «Видите ли, – ответил мой друг, – без всяких сомнений, я лучший физик-теоретик в мире»…

Верить во что-то, зная, что это невозможно доказать (пока), – суть физики. Ребята вроде Эйнштейна, Дирака, Пуанкаре и других восхваляли красоту концепций и по какой-то странной причине считали, что истина не столь важна. Примеров этому так много, что я готов присоединиться к высокомерию моих научных наставников, утверждавших, что Бог (также известный как Господь, он же – Отче), создавая Вселенную, совершил пару-тройку ошибок, сделав выбор в пользу обычной правды, а не головокружительно чудесной математики. Такой грубый недостаток уверенности в способностях Творца всегда оказывался весьма опрометчивым. Поэтому, когда оказалось, что действие глубокоуважаемого и красивого закона зарядово-зеркальной симметрии нарушается слабым взаимодействием весьма экзотичных частиц, боль от утраты простоты и гармонии была значительно смягчена открытием отсутствия симметрии между частицами и античастицами. Эта связь была увлекательна – казалось, что одновременное отражение в зеркале и изменение частиц на античастицы создают новую, еще более красивую и мощную симметрию: СР-симметрию, которая показала нам связь между пространством (отражением в зеркале) и электрическим зарядом. Как глупо было бы потерять веру в фундаментальную красоту природы!

Эта обновленная вера осталась с нами, даже когда выяснилось, что СР-симметрия тоже несовершенна…»

Мария Спиропулу, специалист по экспериментальной физике ЦЕРН (Европейской организации по ядерным исследованиям):

«…Вера и доказательства отчасти исключают друг друга: если мы во что-то верим, то нам не нужны доказательства, а если у нас есть доказательства, то верить не нужно. Я бы отнесла к первой категории твердых приверженцев теории струн, которых на самом деле не волнуют экспериментальные научные данные…»

Филипп Андерсон, лауреат Нобелевской премии по физике 1977 года: «Можно ли сказать, что теория струн бесполезна и ошибочна? Я считаю именно так. Теория струн – интересный раздел математики. Она создает и будет создавать математические данные, полезные в других областях, но кажется мне не более важной, чем другие сферы абстрактных или узкоспециализированных разделов математики, и поэтому не оправдывает тех огромных усилий, которые мы на нее тратим. Моя точка зрения основана на том факте, что теория струн – первая наука, возникшая за сотни лет, которую развивают в манере, свойственной науке добэконовской эры, – без каких-либо адекватных экспериментальных подтверждений. Эта теория утверждает, что природа такова, какой мы хотели бы ее видеть, а не такова, какой мы ее видим на самом деле, и что природа вряд ли мыслит так же, как мы.