Читать онлайн «Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству». Страница 87

Более сложным было положение в кают–компании адмирала и его штаба. С одной стороны, флагман был гостем на борту и имел полное право на почетное место в кают–компании. С другой стороны — он был обладателем собственного салона, и, следовательно, в состав кают–компании входить не мог и влияния на ее деятельность оказывать никакого права не имел. Поэтому в случае пребывания флагмана на корабле его взаимоотношения с кают–компанией обычно строились по типу командирских — приглашения на совместные обеды с офицерами, а в ответ приглашения на трапезу в адмиральский салон. Исключение было одно — наряду с «обычными» офицерами адмирал мог пригласить и очень часто приглашал командира корабля.

Как же выглядела кают–компания на различных кораблях? Для начала снова посетим корвет «Коршун»:

«Володя спустился в кают–компанию и подошел к старшему офицеру, который сидел на почетном месте, на диване, на конце большого стола, по бокам которого на привинченных скамейках сидели все офицеры корвета. По обеим сторонам кают–компании были каюты старшего офицера, доктора, старшего штурмана и пяти вахтенных начальников. У стены, против стола, стояло пианино. Висячая большая лампа светила ярким веселым светом».

На парусниках большего размера отличий в обстановке «офицерского собрания» практически не было. Вот, например, описание Гончаровым кают–компании фрегата «Паллада»:

«Он[235] привел меня в кают–компанию, просторную комнату внизу, на кубрике, без окон, но с люком наверху, чрез который падает обильный свет. Кругом помещались маленькие каюты офицеров, а посредине насквозь проходила бизань–мачта, замаскированная круглым диваном. В кают–компании стоял длинный стол, какие бывают в классах, со скамьями. На нем офицеры обедают и занимаются. Была еще кушетка, и больше ничего. Как ни массивен этот стол, но при сильной качке и его бросало из стороны в сторону, и чуть было однажды не задавило нашего миньятюрного, доброго, услужливого распорядителя офицерского стола П. А. Тихменева[236]».

Впрочем, первое время кают–компания показалась Гончарову не слишком уютной из–за ее соседа снизу — крюйт–камеры, где хранился артиллерийский и ружейный порох. Что же представляло собой это страшное место?

Прежде всего, его строго изолировали от других кают из–за повышенной пожаро–и взрывоопасности. Помещение было отделено от других частей корабля более чем пятидюймовым (130 мм) каркасом, который был обшит с двух сторон «в паз» 30–миллиметровыми досками. Затем наружные доски как следует промачивали насыщенным раствором квасцов и покрывали листами жести. Стыки тщательно пропаивались.

Внутри крюйт–камера обшивалась свинцовыми листами толщиной 1,6 мм; стыки также запаивались. Пол защищался жестью и свинцовыми листами. Поверх свинца шел толстый слой плотного войлока.

С остальными помещениями корабля пороховой погреб соединялся тамбуром и двумя дверьми, с грубошерстной шторой, которая препятствовала проникновению воздуха. Фонарь со свечкой внутри располагался вне камеры, причем стекло в фонаре было двойное. Имелась также система затопления на случай пожара.

Кают–компания эскадренного броненосца «Орел» состояла из четырех помещений.

Главной была, скажем так, «столовая зала», значительную часть которой занимал длинный обеденный стол, рассчитанный на 32 человека. 32–м был командир корабля, который занимал место напротив старшего офицера, сидевшего во главе стола. Чаще всего это место было не занято, ибо командир появлялся в кают–компании только по приглашению офицеров. Кроме командира, почетное место могло быть предложено и кому–либо из гостей судна, а также адмиралу, в том случае, если его приглашали посетить кают–компанию.

Часть стола, расположенная по левую руку от старшего офицера, называлась «кормой» и была наиболее почетной. Здесь были места старших специалистов корабля (старшего минного офицера, старшего артиллерийского офицера, старшего штурманского офицера, старшего судового механика), ревизора, а также других лейтенантов и старшего судового врача.

Справа сидели мичмана, священник, содержатели, а также офицеры военного времени — прапорщики по морской части и прапорщики по механической части. Эта часть именовалась «баком»[237].

В чем же причины таких названий для частей кают–компанейского стола? Здесь снова нужно вспомнить традицию, в соответствии с которой в корме исторически находились офицерские каюты, а в носовой части корабля — на баке — жили матросы и унтер–офицеры. Таким образом, рассадка за столом, по сути, копировала корабельную иерархию, но уже в масштабах кают–компании.

Добавим также, что никому другому и ни при каких обстоятельствах нельзя было занимать места старшего офицера, старшего механика и старшего штурманского офицера. Другие места были закреплены за каждым из офицеров корабля, но могли предоставляться и гостям при отсутствии хозяина.

Кроме стола и стульев, в «обеденном зале» располагалось шесть кресел, два дивана, книжный шкаф и неизменное пианино.

За поперечной переборкой находилось разделенное продольным траверзом почти пополам еще одно помещение, предназначенное для отдыха офицеров. Здесь стояли два журнальных стола и еще несколько кресел. Интерьер этого отсека дополняли две пары 75–миллиметровых «противоминных»[238] орудий, стоявших побортно.

Обстановке кают–компаний кораблей 1–го ранга уделялось большое внимание. Так, для набивки мягкой мебели использовался конский волос. На стенах висели картины и гравюры; пол мог быть покрыт не «клеенкой» (линолеумом), а паркетом. Иллюминаторы драпировались тяжелыми бархатными портьерами.

Кают–компания кораблей поменьше имела более спартанскую обстановку. Например, плавучее Морское собрание минных крейсеров (эскадренных миноносцев) типа «Финн» располагало диваном, столом из полированного дерева, двумя буфетами, стульями, зеркалами и часами. Подволоки были зашиты линолеумом, поверх которого наносились цинковые белила.

Теперь перейдем к «пище духовной».

На рубеже XIX и XX вв., когда фонографы и граммофоны были еще достаточно редким явлением, для любителей музыки оставалась только одна отдушина — кают–компанейское фортепьяно. Если же по какой–то причине играть было нельзя, срочно искали выход из создавшегося положения. Рассказывает судовой врач бронепалубного крейсера «Аврора» Владимир Кравченко:

«Несколько слов по поводу нашего кают–компанейского музыкального инструмента. Перенесение его в новое помещение — в командирскую столовую, после того как прежнюю кают–компанию пришлось завалить углем, доставило много трудов и смеха. (Это происходило еще до моего прибытия на переходе из Габона в Грейт—Фиш-Бей.) Вначале, когда наваливали уголь, пришли к заключению, что пианино по его величине невозможно пронести сквозь извилистый и узкий коридор, соединяющий прежнюю кают–компанию с новой. Поэтому решено было оставить его на старом месте и закутать брезентами ввиду соседства угля. Но через сутки наши музыканты соскучились без него, открыли брезенты и нашли, что пианино уже пострадало: звук, дескать, стал глуше. Тогда двое энергичных мичманов решили его разобрать и в таком виде перенести. Над ними трунили, смеялись, однако разборка шла с такой спешностью, что около них скоро образовались целые горы разных винтов, палочек, кусков дерева и т. п. В конце концов две выдающиеся части, на которых помещается клавиатура, не поддались разбору, оказались великолепно приклеенными. Этот эпизод привел всех в уныние, и было решено разобрать косяки дверей железной переборки. Долго стучали, ломали; наконец, с великим трудом удалось втащить пианино в узкий кривой коридор, где снова надо было устранить массу препятствий. К 11 часам вечера пианино допутешествовало до входных дверей новой кают–компании, которые также оказались узкими и были облицованы железом, так что всякое расширение оказалось невозможным. Обливавшиеся потом инициаторы переноса злились, противники злорадствовали и хохотали до упаду; советы и остроты сыпались со всех сторон, обстоятельства становились критическими, и из трагикомедии легко могла бы выйти трагедия. Все уже отступились, когда явился старший офицер и решил, что кусок пианино надо отнять. Посыпались насмешки: как это — пилить пианино. Но, действительно, это был единственный исход. И вот появился судовой плотник с пилой и начал пилить пианино. Думаю, что звуков пиления пианино никто еще никогда не слыхивал, а потому в одной группе офицеров раздался гомерический хохот, а в другой — плохо скрываемая злоба и досада. Когда был отпилен порядочный кусок, остатки пианино внесли на место, и стараниями тех же двух инициаторов оно снова было собрано к двум часам ночи. Плотник искусно приделал отпиленную часть, и офицеры стали снова извлекать увеселяющие звуки».