Читать онлайн «Порядок вещей». Страница 2

На коней верхом мы сели,
За поводья мы взялись,
На скрипучей карусели
Друг за другом понеслись.
Друг за другом,
Круг за кругом,
День за днем,
За годом год.
Я уже гляжу с испугом
На хохочущий народ.
Те же спины,
Те же лица…
И желанье у меня —
Хоть бы замертво свалиться
С деревянного коня.

Мне стало известно, что я никогда не умру.
О нет, не в стихах — понимать меня нужно буквально.
Был вечер. Темнело. И дуб на холодном ветру
Угрюмые ветви качал тяжело и печально.

От всех навсегда отделен я незримой стеной.
Вы все — не на век, а мои бесконечны ступени.
Останутся тени от тех, кто сегодня со мной,
А время пройдет — постепенно исчезнут и тени.

И ты, дорогая, — ты тоже покинешь меня.
И, все испытав и уж сердца ничем не согрея,
Пойду по земле — никому на земле не родня,
Ни к чему не стремясь, никого не любя, не старея.

Мне как-то приснилось, что я никогда не умру,
И помнится мне, я во сне проклинал эту милость.
Как бедная птица, что плачет в осеннем бору,
Сознаньем бессмертья душа моя тяжко томилась.

За годом год и день за днем,
Без бога в сердце или с богом,
Мы все безропотно идем
По предначертанным дорогам.

И тихо, исподволь, не вдруг —
За этим уследить не в силах —
Все уже делается круг
Единомышленников милых.

Одни, — числа им нынче нет, —
Живут вполне благополучно,
Порывы юношеских лет
Давно расторговав поштучно.

Другие, потерпев урон
Из-за незнанья здешних правил,
Шагнули в лодку — и Харон
Их через реку переправил.

И невдали от той реки.
Я тоже начал понемногу
Жечь письма, рвать черновики,
Сбираться в дальнюю дорогу.

Здравствуй, милый! Расскажи,
Как ты жил все эти годы?
Много ль в жизни знал свободы?
Не притерся ли ко лжи?
Не потеряна ль тобой
Ясность мысли, свежесть чувства?
Ну, а как насчет искусства?
Не сыграл ли ты отбой?
Впрочем, может быть, теперь
Ты обрел покой и счастье, —
Это было бы отчасти
Оправданьем всех потерь?..

Собеседник мой небрит.
Жаждет выпить кружку пива.
Он из зеркала глядит,
Улыбаясь как-то криво.

И все же порядок вещей нелеп.
Люди, плавящие металл,
Ткущие ткани, пекущие хлеб, —
Кто-то бессовестно вас обокрал.

Не только ваш труд, любовь, досуг —
Украли пытливость открытых глаз;
Набором истин кормя из рук,
Уменье мыслить украли у вас.

На каждый вопрос вручили ответ.
Все видя, не видите вы ни зги.
Стали матрицами газет
Ваши безропотные мозги.

Вручили ответ на каждый вопрос…
Одетых и серенько и пестро,
Утром и вечером, как пылесос,
Вас засасывает метро.

Вот вы идете густой икрой,
Все, как один, на один покрой,
Люди, умеющие обувать,
Люди, умеющие добывать.

А вот идут за рядом ряд —
Ать —
    ать —
        ать —
            ать, —
Пока еще только на парад,
Люди, умеющие убивать…

Но вот однажды, средь мелких дел,
Тебе дающих подножный корм,
Решил ты вырваться за предел
Осточертевших квадратных форм.

Ты взбунтовался. Кричишь: — Крадут!.. —
Ты не желаешь себя отдать.
И тут сначала к тебе придут
Люди, умеющие убеждать.

Будут значительны их слова,
Будут возвышенны и добры.
Они докажут, как дважды два,
Что нельзя выходить из этой игры.

И ты раскаешься, бедный брат.
Заблудший брат, ты будешь прощен.
Под песнопения в свой квадрат
Ты будешь бережно возвращен.

А если упорствовать станешь ты:
— Не дамся!.. Прежнему не бывать!.. —
Неслышно явятся из темноты
Люди, умеющие убивать.

Ты будешь, как хину, глотать тоску,
И на квадраты, словно во сне,
Будет расчерчен синий лоскут
Черной решеткой в твоем окне.

Была ты молчалива, Бетти,
Была ты холодна, как глетчер,
Когда тебя при лунном свете
Я целовал в последний вечер.

На пустыре,
При лунном свете,
От фонаря не отличимом,
Ты мне была чужою, Бетти,
Не знаю по каким причинам.

Но только знаю, что сначала,
Еще за стойкой бара, в Сохо,
Упрямо ты не замечала,
Что было мне чертовски плохо.

А было мне чертовски плохо.
Кончался отпуск на рассвете.
Ты мне была чужою, Бетти.
Совсем, совсем чужою, Бетти.

По казарме, где койки поставлены в ряд,
Я иду и гляжу на уснувших солдат.

На уставших и крепко уснувших солдат.
Как они непохоже, по-разному спят.

Этот спит, усмехаясь чему-то во сне.
Этот спит, прижимаясь к далекой жене.

Этот спит, не закрыв затуманенных глаз,
Будто спать-то он спит, но и смотрит на вас.

Эти двое из Глазго храпят в унисон.
Этот сыплет проклятья кому-то сквозь сон.

А у этого сны, как подснежник, чисты.
Он — ладонь под щекой — так доверчиво спит,
Как другие не спят. Как спала только ты.
Он, я думаю, первым и будет убит.

Что ночлежка, что казарма, что тюрьма —
Те же койки, так же кормят задарма.

На дно мне, ребята, идти неохота,
Для этого служит морская пехота.

Так много разных было дел, —
Всегда везде одни изъяны, —
Что он, бедняга, не успел
Произойти от обезьяны.

Нет, сэр, я отрицаю начисто,
Что я — солдат плохого качества,
Поскольку энное количество
Есть хуже у Его Величества.

И если друзья, со слезами во взорах,
Меня закопают на том берегу,
Жалею девчонок — тех самых, которых
Обнять никогда не смогу.

Что ж, наверно, есть резон.
В том, чтоб был солдат унижен.
Первым делом я пострижен
Под машинку, как газон.

На меня орет капрал,
Бабий голос гнусно тонок:
Чтобы я подох, подонок,
Мне желает мой капрал.

А теперь я расскажу,
Как мы дрогли у причала.
Сыпал дождик, и качало
Самоходную баржу.

И бригадный генерал,
Глядя, как идет посадка:
— Нет порядка, нет порядка, —
С наслажденьем повторял.

Ей сказали: мэм, нельзя…
Мэм, вы зря пришли сегодня…
Я, как все, шагал по сходням,
Оступаясь и скользя.

Я узнал тебя, узнал,
Но не мог сойти со сходен,
Надо мной, как гнев господен,
С бабьим голосом капрал.

Мать сына провожает на войну,
Ему пуловер вяжет шерстяной.
Носи его, сынок, не простудись,
В окопах очень сыро, говорят…
Ей кажется:
Окопы — это дом,
Но только неуютный, — ведь война.
Шерсть удалось достать с большим трудом,
В Берлине стала редкостью она.
Пуловер сын недолго проносил.
Теперь меня он греет, — ведь война.
Он грубой вязки.
Серо-голубой.
И дырка в нем от пули не видна.

Сижу в кафе, отпущен на денек
С передовой, где плоть моя томилась,
И мне, сказать по правде, невдомек —
Чем я снискал судьбы такую милость.

Играет под сурдинку местный джаз.
Солдатские притопывают ноги.
Как вдруг — сигнал сирены, свет погас,
И все в подвал уходят по тревоге.

А мы с тобой крадемся на чердак,
Я достаю карманный свой фонарик,
Скрипит ступенька, пылью пахнет мрак,
И по стропилам пляшет желтый шарик.

Ты в чем-то мне клянешься горячо.
Мне все равно — грешна ты иль безгрешна.
Я глажу полудетское плечо.
Целую губы жадно и поспешно.

Я в Англию тебя не увезу.
Во Франции меня ты не оставишь.
Отбой тревоги. Снова мы внизу.
Все тот же блюз опять слетает с клавиш.

Хозяйка понимающе глядит.
Мы с коньяком заказываем кофе.
И вертится планета и летит
К своей неотвратимой катастрофе.