Читать онлайн «Русская Доктрина». Страница 65

4. Державники (идеология духовной суверенности)

России нужна организованная политическая сила, которая подняла бы на щит идею чести державы, – только это способно прорвать многолетний нарыв бюрократического сговора вокруг государственной идеи. Нет большего врага “державности”, чем насевшее на государство чиновничество, которое рассматривает смысл своей службы как корпоративное “потребление благ”.

“Державники” будут представлять фундаментализм традиционной российской государственности, собирательницы земель и покровительницы народов, России как собора племен и вер. В основе имперской системы ценностей будет лежать приоритет не количественный (перевод и пересчет людей, племен и традиций в деньги, киловатт-часы и т.п.), а духовно-политический.

В современной РФ так называемая “партия власти” все больше превращается в носительницу полубессознательного, но вполне реального “бюрократического фундаментализма”; наиболее здоровые представители бюрократии осознают, что единственный для нее путь в будущее – это раскрытие своего социального содержания как внутреннего оплота государства и цивилизации и стремление к облагороженной манифестации своей миссии – “госслужбе”, “служению Отечеству” и т.п.

При этом “партии власти” последних десяти лет постоянно воспроизводили принцип “деидеологизации ради стабильности”. Начало такому идеологическому негативизму положили горбачевский плюрализм и ельцинская “департизация”, в которых нашла свое выражение старинная боярская потребность без зазрения совести “переметнуться” из стана одного самозванца в стан другого. Даже в эпоху выхода из Смутных времен бюрократия не испытывает желания обзавестись официальной идеологией, не потому, что она усвоила установки Макса Вебера на “безличность” и аполитичность, а потому, что без идеологии ей как-то спокойнее.

В институциональном плане идеология “державности” должна была бы способствовать новому возвышению идеалов гражданской чести и дисциплины (в первую очередь самодисциплины как индивидуального выражения “духовной суверенности”). Мы как нация в настоящий момент утратили однозначный смысл этого человеческого достоинства: воспринимая его не то как послушание, не то как субординацию. На самом же деле латинское слово “дисциплина” означает “познание” и “учение” (откуда и выражение “учебная дисциплина”). То есть: “мне тяжело, но я делаю, ибо понимаю, зачем это нужно”. С этим качеством дисциплины как “понимания зачем” римляне подчинили мир.

Продолжая аналогии с Древним Римом, которые представляются нам в рассматриваемой теме более чем уместными, хотелось бы обратить внимание на систему принципата Октавиана Августа в конце I в. до н. э. как одно из самых совершенных в истории воплощений идеологии “державности”. Август не стал упразднять традиционные органы римского народовластия, но, поскольку они бесконечно воспроизводили гражданскую войну, он, по существу, дополнил их параллельной государственной системой, которая находилась под его личным контролем.

Эпоху принципата впоследствии воспринимали как время счастливой стабильности и тишины после целого века революций и братоубийственного кровопролития. Поэты воспевали ее как “золотой век” империи, – однако существенно то, что этот режим фактически покончил с исчерпавшей свой ресурс республиканской формой правления. Отучать римлян от привычной для них республики Август стал постепенно, всячески подчеркивая приверженность формально-правовой “старине”. В этом ему помогал его последовательный религиозный и нравственный консерватизм, реставрация древних обычаев, апелляция к “духу народа”. Современники отразили таинственную суть власти Августа, не вполне юридически ясной, через термин “авторитет” (auctoritas).

Вот как описывал ситуацию Светоний: “Сенат давно уже разросся и превратился в безобразную и беспорядочную толпу – в нем было больше тысячи членов, и среди них люди самые недостойные, принятые после смерти Цезаря по знакомству или за взятку, которых в народе называли “замогильными” сенаторами. Он вернул сенат к прежней численности и к прежнему блеску, дважды произведя пересмотр списков… Некоторых он усовестил, так что они добровольно отреклись от звания… При себе он завел совет, выбираемый по жребию на полгода: в нем он обсуждал дела перед тем, как представить их полному сенату. О делах особой важности он опрашивал сенаторов…”

Выстраивая параллельное “государство в государстве”, Август рекрутировал из разных сословий кадры новой администрации, подчинявшейся лично принцепсу помимо сената. По существу принципат оказывался системой политико-правового дуализма, или “диархией” сената и императора. Равновесие внутри этой двойственной системы достигалось за счет нескольких особых полномочий: Август стал пожизненным главнокомандующим армии и пожизненным народным трибуном. (Фактически он сконцентрировал в своих руках источники двух идеологем, о которых у нас идет речь: “державничества”, то есть imperium, власти над силовыми институтами и “социальной правды”; надо сказать, Август очень умело ими пользовался!) При этом Август неоднократно избирался и консулом, то есть на высший пост исполнительной власти – однако он всячески подчеркивал свое нежелание получать официальные “диктаторские” полномочия или какие-либо атрибуты, хотя бы отдаленно напоминающие атрибуты монарха.

Что касается материальной базы принципата, то Август разделил все приносящие доход провинции на две категории: подконтрольные сенату и подконтрольные императору. Это означало, что государство не устранялось из хозяйственной жизни, казна формировалась не только за счет налогов, но и за счет прибыли, получаемой от обширных государственных хозяйств.

В чем смысл принципата? В противоположность закулисным интригам и олигархическим междусобойчикам все члены Совета, принимающего государственные решения, известны населению. Подлинный авторитет “державникам” Древнего Рима создают не столько их былые заслуги, сколько деятельность, осуществляемая у всех на глазах, здесь и сейчас. “Свобода” эпохи гражданских войн приносила римлянам лишь несчастья, она стала для них проклятием. Август, взяв у римлян часть их “свободы”, предложил им взамен другую ценность – “достоинство”, “честь” римского гражданина. Люди должны захотеть пожертвовать свободой (на деле мнимой) ради чести, которая является неотъемлемым достоянием гражданина, неотчуждаемым, если только гражданин не вступит на путь государственной измены.

Авторитет не может быть почерпнут из пустоты, авторитет черпается из национально-государственной традиции, возникает из права на ее олицетворение, а значит, истолкование. Цезарь Август, творя, по существу, новое государственное целое, больше всего озаботился символической и духовной связью этой новизны с римскими традициями. Он создал вокруг себя когорту “державников”, которые не просто служили императору из личной преданности, а служили идее “империи”, способствовали обновлению и продолжению древних римских традиций. Фактически режим “принципата” положил начало Римской империи, то есть образцовой, классической империи, предшественнице Византии и Третьего Рима.

В идейном направлении “социальной правды” будут сочетаться духовный пафос русской традиционной этики и пафос русского “народничества”, широкого общественного движения XIX века. “Социальная правда” будет раскрываться не как абстрактная ценность, но как своего рода национальная традиция. Большевики в свое время использовали пафос русского “народничества”, одухотворяя им свою культурную политику, формируя с его помощью цивилизационный стиль советской империи. Это крыло нашей будущей соборной политической системы видело бы свою задачу в том, чтобы привести в гармонию сословия и корпорации внутри России. Понятно, что путь к такой гармонии лежит через достаточно жесткое изменение внутрироссийского социально-политического климата, в том числе через ограничение зарвавшихся корпораций. Обуздание тех, кто в Смутное время преуспел в своем несправедливом обращении с общенациональным богатством, является для идеологии “социальной правды” не самоцелью, но именно средством достижения прочной классовой и сверхнациональной гармонии в России. (В этом “народничестве” заключено иное содержание, чем в западных социал-демократах или лейбористах, а также в отечественных идеологах “экспроприации” – это не “левое” направление, впрочем, как и не “правое”, оно относится к иному измерению политики, иному пути.)

Не-левая идеологическая направленность идеала “социальной правды” проявляется в том, что в самой мысли о политической справедливости изначально заложено неравенство между тем, кто имеет законное право, и тем, кто такого права не имеет, тем, кому “положено”, и тем, кому “не положено”. Справедлив не тот суд, который предоставляет равные возможности насильнику и его жертве, а тот, который воздает наказание виновному и защищает правого. Справедливо не то общество, которое каждому выдает “побольше”, а то, которое воздает каждому по заслугам. Проблема справедливости в современной России не в том, что люди хотят “широких и равных возможностей”, а в том, что они хотят получить свое, реализовать права на то, что должно им принадлежать, в том числе и духовные блага (например, право на образование или принципы чести и достоинства; последние должны быть не только терминами “судебной практики”, но терминами всей государственной, административной практики, повседневными установками для чиновников и политиков).