Читать онлайн «Альтернативная культура. Энциклопедия». Страница 81

Если же брать машину-орган (как часть машины желания), то она функционирует, вдохновляемая инстинктом жизни. Инстинкт смерти — параноидален, он влечет к остановке машины, возникновению тела без органов, на котором машина записывает свои импульсы.

Тело без органов, наряду с машиной желания, один из самых знаменитых терминов Делеза. Его художественный аналог — отстраненное восприятие своего тела как отчужденной вещи (кстати, имеющее место в клинической картине шизофрении) у Арто, Камю, Сартра, Кафки.

Классификация тел составляет основу социальных и исторических интенций Ш. Всего типов тел — три:

— Тело земли, или территориальная машина. Соответствует стадии дикости. Именно на поверхности этого тела происходит кодификация желания. Это — «система жестокости»: тело человека служит лишь дощечкой, на которой оставляет свои знаки новосозданный социальный кодекс, а человеческие органы символически крепятся к тому же телу земли.

— Тело деспота, или имперская машина — соответствует стадии варварства, однако вне привязки к определенной эпохе, — это тело успешно функционирует во все века, воплощаясь, то в ранних государствах Междуречья, то в абсолютизме XVII века, то в фашизме и коммунизме. Это уже — «система террора»: осуществляется ни много, ни мало, союз с Небом — через тело деспота.

— Тело капитала, или стадия цивилизации. Здесь капитал является объективированным, неантропоморфным субъектом, субстратом деспота, причем и капиталист, и пролетарий в равной мере являются его рабами.

Таким образом, снимается марксистская вражда классов: согласно Ш., противостоят друг другу классовое-идеологическое-параноидальное-репрезентативное и шизофреническое-аутентичное (производство желания). Однако для Делеза капитализм еще более неприемлем, нежели для многих предшественников из левацкого лагеря. Территориальная и имперская машины подобны машинам желания по своему режиму, отличаясь по природе, в то же время капитал, наоборот, по природе подобен производству желания, однако отличается по режиму. Так, в производстве одновременно присутствует и элемент антипроизводства. Иными словами, производство ретерриторизи- руется на теле капитала, поглощается им. Следовательно, социум превращается в абсолютно отчужденную от человека экономическую реальность, а мир человеческой субъективности, интимной жизни оказывается попросту выброшен за пределы социального поля. Это приводит авторов «Капитализма и шизофрении» к необычному (вполне в духе их построений) выводу: в деспотических и варварских системах экономическое производство сходится с человеческим, и эти системы ближе к производству желания именно потому, что здесь отсутствует капиталистический принцип асоциальной человеческой субъективности. Здесь налицо явная перекличка с Арто, противопоставлявшему буржуазному нормативному театру первичный и «варварский» (что подтверждают постоянные обращения к аутентичным культурам индейцев и балийцев) театр жестокости.

Притяжение-отталкивание между пассивной и активной частями машины желания снимается работой машины-холостяка, что вечно кочует по телу без органов, активизирует его, но избегает семейных уз. Прообраз такой машины Делез усматривает в машине в «Процессе» Кафки, в брутальных гипертрофированных героях Э. По и А. Жарри. Бессознательно-машинный эротизм таких героев соединяет в одну цепь и машины-органы, и тела без органов, и субъекта. Потому и подлинный агент желания, творец жизни — тот, в ком импульс бессознательного сильнее всего: дикарь, ребенок, революционер, а на высшей ступени — безумный художник. Собственно, на искусство Делез и надеется больше всего, считая его способным произвести тотальную шизофренизацию жизни.

Это гипотетическое будущее является, скорее, состоянием сознания, нежели общественным строем. Это мир, где снято отчуждение между социальными машинами и машинами желания, где желание вновь производится на теле без органов; где покончено с параноидальным стремлением современной цивилизации к выстраиванию всех и всяческих целостностей. В шизоаналитическом раю царит полная недиференцированность, Ничто и Пустота как вместилище всех мыслимых возможностей. Теория Делеза в своей финальной части выглядит как доведенная до совершенства психоделическая революция — и, в то же время, во всем этом неожиданно просматривается и восточный акцент с тем же культом пустоты как идеального средства для перерождения сознания. Такое «буддийское» послевкусие окончательно придает Ш. странный статус — между теорией, эзотерической системой и мифологической литературой.

Весь сотканный из противоречий, Ш. по определению не мог породить развитую школу, как те же марксизм с психоанализом. Трудно вообразить себе практикующего шизоаналитика, как и сколь угодно экзотическую партию, строящую программу на понятиях тела без органов и состоявшегося шизофреника. В русскоязычном мире Ш. пока что — довольно поверхностно — усвоен актуальным искусством, на уровне «шизоаналитического дискурса», приемов «шизоиллюстрирования», «шизо-Китая», обыгрывания «шизоаналитических мест Москвы и Московской области». Дальше терминологии дело не пошло. Ш. все еще остается слишком диковинной игрушкой, для которой необходимо стойкое оппонирование идеологиям, в постсоветском пространстве по разным причинам отсутствующих — марксизма и психоанализа, ведь первый остается уделом малоинтеллектуальных коммунистов, а второй и вовсе не усвоен. Нечего деконструировать, негде совершать шизофреническую диверсию при том, что сознание социума максимально догматизировано. Да и с окончательным крахом постмодернизма многие шизоаналитические построения выглядят, мягко говоря, наивно.

Но, все же, революцию начнет тот, кто первым, усвоив уроки Делеза, осознает себя шизофреником — неподконтрольным никому.

[Д. Десятерик]

СМ.: Дискурс, Паранойя, Психоделия, Пустотность, Симулякр, Театр Жестокости, Шизофрения.

ШИЗОФРЕНИЯ (от греч. schizo — разделяю, рассекаю, и phren — мысль, разум) — хроническое душевное заболевание, сопровождающееся изменением (вплоть до деградации) психики человека. Характеризуется страхами, бредом, галлюцинациями, умственной отсталостью.

Однако история свидетельствует, что все не столь однозначно. В обществах с сильным религиозным базисом сумасшествие считается чем-то вроде просветления, божьего дара. Безумие героя — распространенный сюжетный ход как классической (достаточно вспомнить «Короля Лира»), так и авангардной литературы; а шизоидностьпостмодернистского письма давно уже не подвергается сомнению.

Зачастую шизофреники сохраняют значительную часть своих интеллектуальных способностей и талантов: классический пример — душевнобольные художники, которые подчас создают гениальные произведения. Один из наиболее известных прецедентов — жизнь основоположника театра жестокости Антонена Арто. Он даже в разгар недуга, терзаемый галлюцинациями, писал высокопоэтические тексты, высказывал оригинальные и глубокие мысли по разным вопросам искусства.

На территории СССР вопрос Ш. из узкоспециального (психиатрического) стал общегуманитарным, и, даже более того, политическим. Диагноз «вялотекущая Ш.» в советское время ставили всем диссидентам и интеллектуалам, которых по тем или иным причинам надо было упрятать в психиатрическую лечебницу. С другой стороны, «закосить под шизика» было эффективным способом для того же интеллектуала уклониться от службы в армии. В итоге значительная часть людей искусства составила касту психически «нездоровых», а пребывание в соответствующем заведении стало чуть ли не основным признаком порядочности и бескомпромиссности. В связи с чем даже можно говорить о складывании своего рода псевдошизоидной субкультуры.

Такое отношение во многом сохранилось в более свободное перестроечное время, распространившись среди фрондирующей молодежи: кратковременное пребывание в «дурке» добавляло всем неформалам, от рок-музыканта до рядового хиппаря, престижа в глазах сверстников, окутывало аурой житейской бывалости с легким оттенком страдальчества за убеждения. Быть слегка сумасшедшим, свихнувшимся считалось вполне нормальным делом — особенно на фоне неурочной психоделической революции с ее назойливой темой изменения сознания. Правда, Ш. уже и по тем временам была несколько чрезмерна, в моду вошел более легкий вариант — маниакально-депрессивный психоз.