Читать онлайн «История Рима от основания Города». Страница 146

40. (1) Едва завидев их приближенье, воины признали оружие и знамена, и тотчас память об отечестве смягчила во всех сердцах возмущение. (2) Не были еще тогда столь скоры проливать кровь сограждан и, кроме внешних, других войн не знали, а уход от своих почитали крайним безумьем; и вот уже вожди и вот уже воины обеих сторон хотят сойтись для переговоров – (3) Квинкций, пресытившийся боями даже за отечество, а не то что против него, и Корв, полный любви ко всем гражданам и особенно к воинам, и прежде всего к своему войску. (4) Он и вышел для переговоров. Его узнали, и противники с не меньшей почтительностью, чем соратники, замолчали, чтоб дать ему говорить. Он сказал: «Воины, покидая Город, я поклонился бессмертным богам, и вашим, всенародным, и своим, родовым, и с молитвою просил у них милости даровать мне славу за то, что согласья добьюсь, а не победы. (5) Для военной славы и было, и будет предостаточно случаев; а здесь надо искать мира. (6) В ваших силах исполнить мое желание, за исполнение которого давал я обеты бессмертным богам: вам достаточно вспомнить, что ваш лагерь стоит не у самнитов, не у вольсков, но на римской земле; вспомнить, что вон те холмы, что видны отсюда, – холмы вашей родины, а это – войско ваших сограждан, я же – консул ваш, под чьим водительством и ауспициями вы дважды в минувшем году разбили легионы самнитов, дважды приступом взяли их лагерь. (7) Я – Марк Валерий Корв, воины; знатность мою вы знаете по щедротам, а не по притеснениям; не был я сторонником ни единого закона против вас, ни единого сурового постановления сената; облеченный любою властью, я строже был к себе, чем к вам. (8) И если одному происхождение, другому доблесть, третьему влиятельность, четвертому почетные должности могут дать повод возгордиться, то род мой знатен, доблесть моя доказана и консульства я достиг в таком возрасте, что в мои двадцать три года мог быть крут и с сенаторами, не то что с простым народом. (9) Но известно ли вам, чтобы, будучи консулом, я сказал или сделал что-нибудь суровее, чем в бытность мою трибуном? Таков же был я в последующие мои консульства, таков и теперь в грозной должности диктатора: таков, чтобы к этим вот моим и отечества моего воинам быть не добрей, чем к вам, – страшно вымолвить – врагам! (10) Так что прежде вы поднимете мечи против меня, чем я – против вас; это с вашей стороны протрубят сигнал, это вы первые кликнете клич и кинетесь в бой, если уж придется сражаться. (11) Вы решаетесь на то, на что не дерзнули отцы и деды ваши, одни удалясь на Священную гору, а другие потом на Авентин. (12) Вы ждете, чтоб к каждому, как древле к Кориолану95, вышли из города навстречу матери ваши и жены, распустив волосы! Тогда даже вольскские легионы опустили оружие, потому что вождь их был римлянин; а вы, сами римское войско, неужто не откажетесь от преступной войны? (13) Тит Квинкций! Как бы ты тут ни оказался, волей или неволей, но если придется нам сражаться, удались в задние ряды: бежать и показать тыл согражданам будет для тебя почетнее, чем сражаться против отечества. (14) Если же будем вершить мир, то тебе и пристойно и почетно стать впереди и явиться благим посредником в этих переговорах. Требуйте справедливого и получите; впрочем, лучше и на несправедливых условиях прийти к согласию, чем вступать в нечестивое противоборство».

(15) Со слезами на глазах Тит Квинкций оборотился к своим и сказал: «Что до меня, воины, то если я на что и гожусь, так больше на то, чтобы вести вас к миру, а не на войну. (16) С вами ведь сейчас говорил не вольск и не самнит, но римлянин, консул ваш, ваш император, воины! Испытав с ним счастье его ауспиций, не старайтесь направить его против себя. (17) У сената нашлись бы военачальники, чтоб ударить по вам беспощадней; однако того избрали они, кто к вам, своим воинам, больше всех доброжелателен, к кому и вы как к своему императору питаете особенное доверие. (18) Даже те, кто в силах победить, желают мира; а нам чего желать? Неужели, оставив гнев и пустые мечтанья – этих лживых советчиков, мы не вверим себя и все свое дело этому надежному покровительству?»

41. (1) Одобрительные крики всего войска были ему ответом. Тогда Тит Квинкций, выйдя перед знамена, объявил, что воины будут отныне во власти диктатора, и просил его взять на себя защиту обездоленных граждан, а взявши, позаботиться о ней с тою же добросовестностью, с какою всегда управлял делами государства. (2) О нем лично заботиться не надо: не нужно ему иного оправдания, кроме своей невиновности; но ради воинов нужно озаботиться, как сенат когда-то озаботился о простом народе, так теперь о легионерах: чтобы удаление не вменялось в измену96.

(3) Похвалив Квинкция и приказав остальным сохранять бодрость духа, диктатор на лошади вскачь направился к Городу и с согласия сената в Петелинской роще провел через народное собрание закон, чтобы удаление воина не вменялось в измену, а еще попросил у квиритов как милости себе, чтобы никого ни в шутку, ни всерьез не попрекали случившимся. (4) Был также принят священный закон97 не вычеркивать из списков имя воина иначе как с его согласия98; к закону прибавили еще запрет там, где был военным трибуном, быть потом водителем строя99. (5) Этого потребовали участники заговора, имея в виду Публия Салония, который почти ежегодно был попеременно то военным трибуном, то первым центурионом, как тогда называли примипилана100: (6) воины были на него озлоблены, потому что он всегда был против их затей и, чтобы не стать их участником, бежал из-под Лавтул. (7) И когда сенат, вставши за Салония, отказал в этом единственном требовании, то Салоний сам, заклиная отцов-сенаторов не ставить уваженье к нему выше согласия в государстве, добился и его утверждения. (8) Столь же наглым было требование убавить всадникам жалованье – а они в то время получали тройное, – все за то, что они были противниками заговора.

42. (1) Кроме того, у некоторых писателей сообщается, что народный трибун Луций Генуций предложил народу утвердить закон, запрещающий ростовщичество, (2) а еще, что народными голосованиями было предусмотрено, чтобы одну и ту же должность занимали не раньше, чем через десять лет, чтобы не исполняли две должности в один год и чтобы обоих консулов можно было избирать из плебеев. Если все это и прямь было уступлено простому народу, то ясно видно, что силы у мятежников были немалые.

(3) В других летописях рассказывается, что Валерия диктатором не назначали, а все дело вели консулы; что не перед походом на Рим, а в самом Риме встревоженные толпы заговорщиков взялись за оружие; (4) что не в поместье Тита Квинкция, а в дом Гая Манлия ворвались заговорщики среди ночи и это его они захватили, чтобы поставить вождем, а потом вышли к четвертому камню и засели за укреплениями; (5) что не вожди заговорили о примирении, но, когда сами вооруженные войска двинулись строй на строй, (6) послышались приветствия и противники, смешавшись, со слезами на глазах стали подавать друг другу руки и обниматься, так что консулы, увидев, что бойцы не хотят биться, были вынуждены обратиться в сенат с предложением восстановить согласие. (7) Вот насколько во всем расходятся древние писатели, кроме разве того, что был мятеж, но окончился миром. (8) Слухи об этом мятеже и начало тяжелой войны с самнитами отвратили некоторые народы от союза с римлянами; и даже привернаты, не говоря о латинах, договору с которыми уже давно не было веры, неожиданно совершили набег на соседние римские поселения Норбу и Сетию и разорили их.

1. (1) Гай Плавтий, избранный консулом вторично1, и Луций Эмилий Мамерк уже вступили в должность [341 г.], когда из Сетии и Норбы в Рим прибыли гонцы с вестью об измене привернатов и жалобами на причиненный им ущерб. (2) Сообщали также о вольскском войске во главе с антийцами, расположившемся лагерем у Сатрика. (3) Обе войны достались по жребию Плавтию. Двинувшись первым делом на Приверн, он тотчас дал сражение. Врага разгромили, не встретив большого сопротивления. Город был взят, а затем возвращен жителям, в нем поставили сильную охрану и лишили привернатов двух третей их земельных владений.

(4) Оттуда победоносное войско двинулось к Сатрику на антийцев. Битва была жаркой, противники дрались с ожесточением, но, когда еще никто не мог рассчитывать на победу, налетевшая гроза разняла сражавшихся. Поскольку до решающего противоборства дело не дошло, силы римлян остались свежими, и уже на другой день они были готовы возобновить бой. (5) Однако у вольсков, успевших подсчитать свои потери, не было подобной решимости вновь подвергать себя опасности. Ночью, бросив раненых и часть обоза, они в страхе бежали в Антий, как бы признав тем самым свое поражение. (6) Среди вражеских трупов и в лагере подобрали очень много оружия, консул объявил все это даром2 Матери Луе3, а земли врага были опустошены вплоть до побережия.

(7) Ни лагерь самнитов, ни их легионы не помешали другому консулу вторгнуться в сабелльскую землю4. И, пока он огнем и мечом разоряет поля, к нему являются с просьбой о мире посланцы самнитов. (8) Отосланные консулом к сенату, они получили разрешенье говорить и тут оставили свою надменность, прося о мирном договоре для себя и права воевать против сидицинов5; (9) свои просьбы они подкрепляли тем, что договор о дружбе с римским народом заключили некогда не средь бед и несчастий, как кампанцы, а в пору полнейшего своего благополучия6, войной же пошли на извечных врагов своих сидицинов, никогда к тому же не бывших друзьями римского народа, (10) а значит, на тех, кто не искал дружбы римлян в мирное время, как самниты, или помощи в войне, как кампанцы7, кто не является ни союзником римлян, ни отдавшимся под их власть.