Читать онлайн «Энциклопедия классической греко-римской мифологии». Страница 151

Чтобы границы государственной и частной собственности были точно определены, он велел провести межи и поставить пограничные камни, а для того, чтобы жители относились с уважением к границам, он учредил культ бога Термина. За вырытие пограничного камня виновник подвергался проклятию, вместе со своими волами, и обрекался подземным богам.

Торговля была урегулирована, промыслы были подняты: было учреждено 9 коллегий ремесленников, с установлением внутри каждой особого культа, особых праздников. Для поддержания торговли и промышленности Нума ввел культ божества Fides, как олицетворения честности в предприятиях. Считая деятельность Нумы высокой и важной, легенда внесла в круг сказаний о нем сверхъестественные черты: утверждали, что царю в его государственном деле помогала нимфа Эгерия, открывавшая ему, в ночных беседах, волю богов. Это придавало установлениям царя священный авторитет и помогало их распространению. По указанию Эгерии, Н. отменил человеческие жертвы и ввел бескровные (лук, волосы и т. п.). По смерти царя нимфа, от слез, обратилась в источник.

Всеобщее распространение народной легенды о любимом царе относится к эпохе, последовавшей за 2-й пунической войной. Новейшая историография подвергла предание о Нуме разносторонней и глубокой критике. По исследованиям Швеглера («Romische Geschichte», т. I, 551, изд. 1867), Нума Помпилий – отвлеченный образ царя-реформатора, которому приписали введение и распространение культа и сакрального права, как Ромулу приписано было первоначальное военное устройство общины. По мнению Ине (Ihne), Hума был мирным царем-жрецом, правление которого совпало со временем сложения общины из gentes, объединенных общей религией. Так как религия была важнейшей основой государства, то естественно, что и главой государства был жрец. Исходя из этого взгляда, Ине считает более нормальным видеть в Нуме первого царя, а в Ромуле – второго.

В силу духовного характера власти, царь не ведал ни судебных обязанностей, которые лежали на duumviri perduellionis, ни военных (magstri populi). Проф. Нетушил («Зап. Харьк. Унив.», 1893, кн. 2) предлагает гипотезу о существовании двойной власти: светской, находившейся в руках иноземной династии Тарквиниев, и духовной, которая была в руках rex sacrificulus. Таким rex sacrificulus был Нума, которого Нетушил относит ко временам республики, ссылаясь на то, что он был адептом учения Пифагора. Позднее первые анналисты-понтифики, вырвавшие власть у rex sacrificulus, желали затемнить первоначальную историю царей-жертвоприносителей и тем утвердить законность и древность своей коллегии, и с этою целью перенесли имя Нумы в разряд древнейших царей. Энман, в своей обстоятельной статье: «Легенда о римских царях» («Ж. М. Н. Пр.», 1894 и 1895), критикует все вышеприведенные мнения и, исходя из того факта, что Нума, по единогласному свидетельству древности, основал коллегию фламинов и, если не учредил, то окончательно организовал коллегию понтификов – считает Нуму историческим реформатором сакрального права, создавшим понтификат, с полным комплексом его прав и обязанностей, и выводит легенду о Нуме из предания понтификов о началах их коллегии. Разбирая, далее, отношение понтифика к rex sacrorum, Энман приходит к заключению, что rex sacrorum некогда стоял во главе коллегии понтификов, но когда царская власть была уничтожена, то и положение rex sacrorum перестало считаться первенствующим, причем возникла новая должность pontifex maximus. Таким rex sacrorum был, по мнению Энмана, Нума Помпилий, главной деятельностью которого было составление календаря. Н. Обнорский.

В древнеримской мифологии Нумитор (Numitor) – легендарный царь Альба-Лонги, потомок Энея. Младший брат его, Амулий, лишил его престола, а дочь его, Илию (или Рею Сильвию), сделал весталкой, чтобы она не имела потомства; но Рея Сильвия сочеталась с Марсом и родила от него близнецов Ромула и Рема (см.).

Овидий (Публий Овидий Назон) – один из самых даровитых римских поэтов; род. в 43 г. до Р. Х. (711 по основании Рима) в городе Сульмоне, в стране пелигнов, небольшого народа сабелльского племени, обитавшего к востоку от Лациума, в гористой части Средней Италии. Место и время своего рождения Овидий с точностью определяет в своей автобиографии (Trist., IV, 10). Род его издавна принадлежал к всадническому сословию; отец поэта был человеком состоятельным и дал своим сыновьям блестящее образование. Посещая в Риме школы знаменитых учителей, Овидий не чувствовал никакого влечения к ораторскому искусству, а с самых ранних лет обнаруживал страсть к поэзии: из-под его пера невольно выходили стихи и в то время, когда ему нужно было писать прозой. По желанию отца, Овидий вступил на государственную службу, но, прошедши лишь несколько низших должностей, отказался от неё, предпочитая всему занятия поэзией. Рано, также по желанию отца, женившись, он скоро должен был развестись со своей женой; неудачно и непродолжительно было и его второе супружество, и только третья жена его, из рода Фабиев, осталась с ним связанной навсегда. Вероятно, она и подарила его дочерью, Периллой, которая также писала стихи (Trist., III, 7, 11). Дополнив свое образование путешествием в Афины, Малую Азию и Сицилию и выступив на литературное поприще, Овидий сразу был замечен публикой и снискал дружбу выдающихся поэтов, например Горация и Проперция. Сам Овидий сожалеет, что ранняя смерть Тибулла помешала развитию между ними близких отношений и что Вергилия (который обыкновенно не жил в Риме) ему удалось только видеть. Первыми литературными опытами Овидия, за исключением тех, которые он, по его собственным словам, предавал огню «для исправления», были «Героиды» (Heroides) и любовные элегии. Героидами озаглавливаются в изданиях Овидия любовные послания женщин героической эпохи к своим мужьям или возлюбленным, обозначаемые в сочинениях самого поэта просто именем посланий, «Epistulae» (Epistolae). Изобретателем этого рода поэтических произведений был сам Овидий, как он об этом и заявляет в своей «Науке любви» (см.). Заглавие «Героид» явилось впоследствии и встречается у грамматика VI столетия Присциана (см.: Ovidius in Heroidibus). Taких любовных посланий или «Героид» с именем О. до нас дошло двадцать одно; но они далеко не все могут считаться подлинными. Сам Овидий в одной из своих любовных элегий («Amores»; см.) поименовывает только восемь «Героид» (значащихся под 1, 2, 4, 5, 6, 7, 10 и 11). Но это не значит, что все остальные «Героиды» подложны, хотя Лахман и утверждал это. Очень вероятно, что подложна 15-я «Героида», так как ее нет в древнейших списках Овидий; но несомненно подложны лишь шесть последних, заключающие в себе переписку между героями и героинями. Они явно подделаны под стиль Овидия, да и своим характером переписки резко отличаются от того, как задуманы и исполнены несомненно принадлежащие перу Овидия послания. По своему поэтическому достоинству не все «Героиды» одинаковы; некоторые из них, и именно те, на которые указывает сам Овидий, обличают руку мастера, с необыкновенной легкостью входящего в положение и настроение избранных им лиц, живо, остроумно и в удачных выражениях воспроизводящего их мысли, чувства и характеры. Любовные послания героинь, высказывающие в чертах, свойственных индивидуальности каждой из них, тоску и страдание от долгой разлуки, являются, в известной степени, плодом риторического образования Овидия; это – как бы увещательные речи (suasoriae), в составлении которых на вымышленные темы любили упражняться в риторских школах у римлян и которые у Овидия, по свойству его дарования, принимали, как это заметил еще слышавший его школьные декламации ритор Сенека, поэтическое выражение. Яркость поэтического дарования Овидия высказывается и в «Героидах», но наибольшее внимание римского общества он обратил на себя любовными элегиями, вышедшими, под заглавием «Amores», сначала в пяти книгах, но впоследствии, по исключении многих произведений самим поэтом, составившими три книги, которые и дошли до нас, заключая в себе 49 стихотворений. Эти любовные элегии, содержание которых в той или другой степени, несомненно, основывается на любовных приключениях, пережитых поэтом лично, связаны с вымышленным именем его подруги, Коринны, которое и прогремело на весь Рим, как об этом заявляет сам поэт (totam cantata per Urbem Corinna). В этих более или менее сладострастных произведениях Овидию удалось проявить в полной силе яркое дарование, уже тогда, т. е. в очень молодые годы его жизни, сделавшее его имя громким и популярным; оканчивая последнюю из этих элегий, он воображает себя столько же прославившим свой народ, пелигнов, сколько Мантуя обязана своей славой Вергилию, а Верона – Катуллу. Бесспорно, поэтического дарования, свободного, непринужденного, блистающего остроумием, естественностью и меткостью выражения, в этих элегиях очень много, как много и версификаторского таланта, для которого, по-видимому, не существовало никаких метрических трудностей; но все-таки поэт, выпустив в свет свои «Amores», не имел достаточного основания ставить себя на одну доску не только с Вергилием, но и с Катуллом. Он не превзошел здесь ни Тибулла, ни Проперция, у которых, как и у самого Катулла, он делает даже немало дословных или почти дословных заимствований (см. Zingerle, «Ovidius und sein Verhaltniss zu den Vorgangern und gleichzeitigen Romischen Dichtern», Инсбрук, 1869-71). Не менее шума наделало в свое время и то произведение О., о приготовлении которого он возвещал своим читателям еще в 18-й элегии II книги, и которое в рукописях и изданиях Овидия носит заглавие «Ars amatoria» («Любовная наука», «Наука любви»), а в сочинениях самого поэта – просто «Ars». Это – дидактическая поэма в трех книгах, написанная, как и почти все сочинения О., элегическим размером и заключающая в себе наставления, сначала для мужчин, какими средствами можно приобретать и сохранять за собой женскую любовь (1 и 2 книги), а потом для женщин, как они могут привлекать к себе мужчин и сохранять их привязанность. Сочинение это, отличающееся во многих случаях крайней нескромностью содержания – нескромностью, плохо оправдываемой заявлением будто он писал эти наставления лишь для публичных женщин, solis meretricibus (Trist., II, 303), – в литературном отношении превосходно, и обличает собой полную зрелость таланта и руку мастера, которая умеет отделать каждую подробность и не устает рисовать одну картину за другой, с блеском, твердостью и самообладанием. Написано это произведение в 752–753 (2–1 гг. до Р. Х.), когда поэту было 41–42 года от роду. Одновременно с «Наукой любви» появилось к тому же разряду относящееся сочинение Овидия, от которого до нас дошел лишь отрывок в 100 стихов и которое носит в изданиях заглавие «Medicamina faciei». На это сочинение, как на готовое, указывает женщинам Овидий в III книге «Науки любви» (ст. 205), называя его «Medicamina formae» («Средства для красоты») и прибавляя, что оно хотя и не велико по объему, но велико по старанию, с каким написано (parvus, sed cura grande, libellus, opus). В дошедшем отрывке рассматриваются средства, относящиеся к уходу за лицом. Вскоре после «Науки любви» Овидий издал «Лекарства от любви» («Remedia amoris») – поэму в одной книге, где он, не отказываясь и на будущее время от своей службы Амуру, хочет облегчить положение тех, кому любовь в тягость и которые желали бы от неё избавиться. Он исполняет и эту задачу рукой опытного поэта, но, сравнительно с «Наукой любви», «Remedia amoris» представляют скорее понижение таланта, не обнаруживающего здесь того богатства фантазии, той непринужденности в образах и даже той живости изложения, какими блистает «Ars amatoria». В направлении, которого Овидий до сих пор держался, ему дальше идти было некуда, и он стал искать других сюжетов. Мы видим его вскоре за разработкой мифологических и религиозных преданий, результатом которой были два его капитальных сочинения: «Метаморфозы» и «Фасты». Но прежде, чем он успел эти ценные труды довести до конца, его постиг внешний удар, коренным образом изменивший его судьбу. Осенью 9-го г. после Р. Х. Овидий неожиданно был отправлен Августом в ссылку на берега Черного моря, в дикую страну гетов и сарматов, и поселен в городе Томах (ныне Кюстенджи, в Добрудже). Ближайшая причина столь сурового распоряжения Августа по отношению к лицу, бывшему, по связям своей жены, близким к дому императора, нам неизвестна. Сам Овидий неопределенно называет ее словом error (ошибкой), отказываясь сказать, в чем эта ошибка состояла (Trist., II, 207: Perdiderint cum me duo crimina, carmen et error: Alterius facti culpa silenda mihi est), и заявляя, что это значило бы растравлять раны кесаря. Вина его была, очевидно, слишком интимного характера и связана с нанесением ущерба или чести, или достоинству, или спокойствию императорского дома; но все предположения ученых, с давних пор старавшихся разгадать эту загадку, оказываются в данном случае произвольными. Единственный луч света на эту темную историю проливает заявление Овидия (Trist., II, 5, 49), что он был невольным зрителем какого-то преступления, и грех его состоял в том, что у него были глаза. Другая причина опалы, отдаленная, но может быть более существенная, прямо указывается самим поэтом: это – его «глупая наука», т. е. «Ars amatoria» (Ex Pont., II, 9, 73; II, 10, 15), из-за которой его обвиняли как «учителя грязного прелюбодеяния». В одном из своих писем с Понта (IV, 13, 41–42) он признается, что первой причиной его ссылки послужили именно его «стихи» (nocuerunt carmina quondam, Primaque tam miserae causa fuere fugae). Ссылка на берега Черного моря подала повод к целому ряду произведений, вызванных исключительно новым положением поэта. Свидетельствуя о неиссякаемой силе таланта Овидия, они носят совсем другой колорит и представляют нам Овидия совсем в другом настроении, чем до постигшей его катастрофы. Ближайшим результатом этой катастрофы были его «Скорбные Элегии» или просто «Скорби» (Tristia), которые он начал писать еще в дороге и продолжал писать на месте ссылки в течение трех лет, изображая свое горестное положение, жалуясь на судьбу и стараясь склонить Августа к помилованию. Элегии эти, вполне отвечающие своему заглавию, вышли в пяти книгах и обращены большей частью к жене, некоторые – к дочери и друзьям, а одна из них, самая большая, составляющая вторую книгу – к Августу. Эта последняя очень интересна не только отношением, в какое поэт ставит себя к личности императора, выставляя его величие и подвиги и униженно прося прощения своим прегрешениям, но и заявлением, что его нравы совсем не так дурны, как об этом можно думать, судя по содержанию его стихотворений: напротив, жизнь его целомудренна, а шаловлива только его муза – заявление, которое впоследствии делал и Марциал, в оправдание чудовищно-грязного содержания многих из своих эпиграмм. В этой же элегии приводится целый ряд поэтов греческих и римских, на которых сладострастное содержание их стихотворений не навлекало никакой кары; указывается также на римские мимические представления, крайняя непристойность которых действительно служила школой разврата для всей массы населения.