Читать онлайн «Лекции по истории русской философии». Страница 58

Вместе с тем, как отмечал Вернадский, в ходе геологического времени „растет мощность выявления живого вещества“ в биосфере, увеличивается его значение и степень воздействия на косное окружение. Это обусловливает направленность эволюции биосферы, ее постепенное изменение, в результате которого формируются „начала жизненной среды на нашей планете“. Вернадский признавал, что „явления жизни наряду с энергией, материей (атомами), электричеством, эфиром и т. п.“ следует рассматривать „как искони существующие части космоса, более или менее не сводимые всецело к какому-нибудь одному из этих представлений“. Появление человечества приводит к возникновению „новой небывалой геологической силы“. Вследствие деятельности людей создается „все растущее множество новых косных природных тел и новых больших природных явлений“. Биосфера меняется прямо на глазах, порождая благоприятные условия для размножения человечества и заселения им таких частей космоса, „куда раньше не проникала его жизнь и местами даже какая бы то ни было жизнь“. Первостепенная роль в деле полного заселения биосферы человеком принадлежит развитию научной мысли и неразрывно связанным с этим успехам техники передвижения и мышления, возможностям „мгновенной передачи мысли, ее одновременного обсуждения всюду на планете“. Человечество все более становится единым и неделимым, оно начинает „мыслить и действовать в новом аспекте, не только в аспекте отдельной личности, семьи или рода, государства или их союзов, но в планетном аспекте“. Все это свидетельствует о переходе биосферы в новое состояние — ноосферу[39].

С ноосферой открывается новая эра в геологической истории Земли — антропологическая, которая станет эрой борьбы „сознательных укладов жизни против бессознательного строя мертвых законов природы“. На стадии ноосферы человечество как единое целое охватит весь земной шар и окончательно решит „вопрос о лучшем устройстве жизни“.

Из этого, конечно, не следует, будто человечество до сих пор мирилось с условиями своего существования. Вся его многотысячелетняя история исполнена исканий — религиозных, философских, политических. Однако все полученные таким образом решения, полагал Вернадский, в конце концов переносили „вопрос в другую плоскость — из области жестокой реальности в область идеальных представлений“, таких как бессмертие личности и т. п. Поэтому они должны быть оставлены в стороне, как „не вытекающие из научных фактов“. Наука может с ними не считаться, ибо для них не имело значения „единство и равенство по существу, в принципе всех людей, всех рас“. „Духовное единство религии, — писал мыслитель-естествоиспытатель, — оказалось утопией. Религиозная вера хотела создать его физическим насилием — не отступая от убийств, организованных в форме войн и массовых казней. Религиозная мысль распалась на множество течений. Бессильной оказалась и государственная мысль создать это жизненно необходимое единство человечества в форме единой государственной организации. Мы стоим сейчас перед готовыми ко взаимному истреблению многочисленными государственными организациями — накануне новой резни“. Вернадский имел в виду неизбежность второй мировой войны в XX столетии.

Некоторое исключение он делал только для философии. При всей своей позитивистской настроенности, Вернадский признавал „огромное значение философского мышления в структуре духовной жизни человечества“. Особенно ему импонировало то, что философия глубоко проникнута творческим сознанием личности. В основе ее лежит сомнение и рационалистическое обоснование существующего. Вследствие этого любая философская система может быть подвергнута сомнению свободной и ищущей личностью. Философия никогда не решает загадки мира; она их ищет. Тут не может быть одинаковых путей. Философия не приводит к общеобязательным ценностям. Попытка подойти к ним есть утопия, подтверждением чему служит наличие трех независимых центров мировой философской мысли: средиземноморского, или европейского, индийского и китайского. Средствами одной только философии невозможно реализовать идею единения всего человечества, идею общности, „вселенскости понимания“. Последнее доступно лишь науке. Но в отличие от религии, философия не совсем безразлична науке. Она „играет огромную, часто плодотворную роль в создании научных гипотез и теорий“. В этом отношении наиболее соответствуют потребностям научного знания „философские концепции Индии“, поскольку они ближе всего подходят „ко всем проблемам, волнующим сейчас человечество“. Налет евразийства, сказывающийся в суждениях Вернадского, вероятно, связан с влиянием его сына — видного историка-евразийца Г.В. Вернадского.

Зарождение ноосферы обусловливается „взрывом научного творчества“, которое выступает как „природный процесс истории биосферы“. От сознательного преобразования своей земной жизни человечество со временем устремляется „за пределы своей планеты в космическое пространство“. Именно наука рассеивает опасения за будущее человеческой цивилизации, открывая перед ней новые общепланетарные перспективы.

Оптимический идеал, выдвигаемый учением о ноосфере, наводил Вернадского на мысль о создании „новой этики“, связанной с научным прогрессом. Его не устраивала позиция старых натурфилософов, рассуждавших о нравственной нейтральности науки. Подобный подход характерен, в частности, для Ломоносова, который вопросы морали относил в ведение богословия. Научный имморализм фактически составлял отличительную черту и воззрений Циолковского. Тут Вернадский явно расходился со своими предшественниками. Он сознавал, что „перестройка биосферы“ не может совершаться без оценки ее „с точки зрения добра и зла“. К этике подходил, исходя из ноосферы. „Критическая свободная мысль современного ученого“, отмечал Вернадский, ищет в области этики такие „нужные формы“, которые могли бы „удовлетворить его моральное сознание“. К ним прежде всего относится „цель деятельности на пользу людей“, дающая уверенность в том, что „недаром пройдет жизнь и что при продолжительном, определенном образе действий победа обеспечена“. Однако „научная этика“ Вернадского, несмотря на несомненное благородство побуждений, все же несла на себе печать абстрактности и формализма, вооружая лишь кастовое сознание ученых. Она совершенно не брала в расчет стремления и цели частного, партикулярного человека, задавленного ограниченностью собственного бытия, трагической экзистенцией. Это лишний раз подтверждает, что сущность этики преимущественно автономна и не может быть выведена ни из религиозных, ни из научных целей. Этика касается только отдельного человека, и этим определяются ее специфика и своеобразие. Вернадский же, перенося на науку решение этических запросов, невольно попадал в сети отвергаемых им философских утопий.

2. Философско-антропологические учения. Размышления о месте человечества в космосе отнюдь не заслоняли вопроса о микрокосмосе самого человека. Интерес к философской антропологии стимулировался прежде всего русской классической литературой, которая служила главной опорой духовности в советский период. Ситуация была практически та же, что и в царской России. Большевизм боялся философии и всячески подавлял проявления любых неофициальных тенденций. При таких обстоятельствах философские идеи входили в общественное сознание через литературу и журналистику, изучение творческого наследия великих писателей, таких как Пушкин, Гоголь, Толстой и особенно Достоевский.

Существовал еще один канал сохранения и развития традиций отечественной мысли — русское естествознание, всегда насыщенное мировоззренческой тематикой. Достаточно вспомнить Сеченова и Мечникова. Их влияние прочно удерживалось в естествознании советского периода. Вровень с ними возвышались фигуры Павлова и Тимирязева, Бехтерева и Введенского. Они столь же были восприимчивы к социальным и антропологическим идеям, мечтая найти рецепты общечеловеческого счастья.

Особенно ярко в советский период естественнонаучный и литературный подходы к обоснованию антропологической философии выразились в творчестве физиолога А.А. Ухтомского и литературоведа М.М. Бахтина.

а) А.А. Ухтомский (1875–1942). Прежде чем стать знаменитым физиологом, создателем доминантной теории, Ухтомский изучал богословие на словесном отделении Московской духовной академии. Тема его кандидатского сочинения — „Космологическое доказательство бытия Божиа“. В нем он, вопреки церковной традиции, выдвигал тезис о неограниченных возможностях человеческого разума, об уникальности и неповторимости каждой отдельной личности[40]. „Автономия науки — принцип, который я должен освободить от нападений богословствующего разума“, — записывает юноша в своем студенческом дневнике. Именно в духовной академии у него рождается замысел — выявить естественнонаучные основы нравственного поведения людей, найти те физиологические механизмы, которые создают все разнообразие человеческих типов. „Мы привыкли думать, — читаем в его дневнике, — что физиология — это одна из специальных наук, нужных для врача и ненужных для выработки миросозерцания. Но это неверно. Теперь надо понять, что разделение „души“, и „тела“ имеет лишь исторические основания, что дело „души“ — выработка миросозерцания — не может обойтись без знания „тела“ и что физиологию надлежит положить в руководящие основания при изучении законов жизни (в обширном смысле)“. В процессе идейно-мировоззренческого самоопределения Ухтомский в конечном счете перешел на позиции русского естественнонаучного материализма.