Читать онлайн «РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ». Страница 98

Многое, конечно, зависело от того, были ли украинцы в действительности русскими, или, если ставить вопрос более реалистично, как расценивал себя сам народ, которому в процессе развития предстояло стать более образованным и менее сельским: русским народом, совершенно самостоятельным украинским народом или некой комбинацией восточнославянской, православной, украинской и русской идентичности и лояльности. В целом в девятнадцатом веке российская элита мало беспокоилась об опасности украинского национализма. Считалось, что большую угрозу позициям России на западных пограничных землях представляют враждебные элиты, а также высокоразвитая польская и немецкая культура, которую они поддерживали. Широко было распространено мнение (по крайней мере до революции 1905 года), что крестьянство никогда не сможет создать собственную культуру или политические идеи, способные угрожать России,

Тем не менее некоторые царские государственные деятели девятнадцатого века представляли себе потенциальную опасность украинского сепаратизма и были полны решимости подавить его в зародыше. Они уделяли особое внимание появлению лингвистической и культурной базы для национальной идентичности и, следовательно, политического национализма.

В 1863 году киевский генерал-губернатор Анненков решительно воспротивился публикации Библии на украинском языке, утверждая, что этой публикацией украинские националисты «добьются, так сказать, признания независимости малороссийского языка, после чего, конечно, станут требовать автономии Малороссии». Тринадцатью годами позже правительственный меморандум предупреждал об опасностях «различных теорий, не имеющих внешне ничего политического и представляющих интерес якобы только с чисто академической или художественной точки зрения». Опасность таких теорий в конечном итоге могла быть очень высока. «Ничто так сильно не разделяет народы, как различия в речи и письме. Разрешать создание специальной литературы для простого народа на украинском диалекте - значит содействовать отчуждению Украины от всей России». В меморандуме подчеркивалось огромное значение украинцев для российской нации и государства: «Позволить отделение.., тринадцати миллионов малороссов было бы крайней политической беспечностью, особенно в свете того объединяющего движения, которое происходит рядом с нами внутри германского племени». В соответствии с этими взглядами царский режим начиная с 1876 года делал все от него зависящее, чтобы остановить развитие письменного украинского языка и национальной культуры. Практически все публикации на украинском языке были запрещены до периода 1905-1914 годов, когда революция, половинчатая конституция 1906 года и частичная либерализация политики предоставили украинскому языку большую свободу для развития. Однако даже в так называемую конституционную эпоху не только правительство, но и имперский парламент отказывались рассматривать возможность преподавания украинского языка или преподавания на украинском языке в школах, занимая, таким образом, гораздо более жесткую позицию по отношению к украинскому языку в сравнении с другими языками.

Анненков Николай Николаевич (1799-1865) - генерал-губернатор Одессы [1854-1855) и Киева (1862-1865).

В глазах любого украинского националиста и большинства демократов царская политика по отношению к Украине не имеет оправдания. Однако наша задача в данном случае -установить, насколько успешно послужила эта политика делу сохранения империи, В конечном итоге лучшим доказательством слабости подобной политики стало то, что она завершилась неудачей и привела к отдалению украинской интеллигенции от России. Пятая часть всех украинцев были подданными не русского царя, а габсбургского императора, В австрийской Галиции в отличие от России украинцам беспрепятственно позволялось развивать национальную культуру, а также создавать политические объединения для поддержания статуса украинской нации. И в насыщенном националистическими настроениями политическом климате Европы начала двадцатого века ничто не могло удержать влияния Галиции на менталитет и устремления российских украинцев. Санкт-Петербург, таким образом, должен был признать возникновение самостоятельной украинской идентичности, безопасной, впрочем, для России в том смысле, что большинство украинских националистов-интеллектуалов в качестве злейшего врага видели Польшу, а не Россию, а большинство украинцев чувствовали близость к русской, а не германской культуре. Й действительно, в 1914 году нашлось бы очень небольшое число российских украинцев, которые захотели бы променять жизнь в России на единственно возможную геополитическую альтернативу - существование под протекторатом Берлина или Вены.

Лишенными необходимости и контрпродуктивными выглядят попытки Санкт-Петербурга подавить нарождающееся украинское чувство национальной идентичности в сравнении с политикой Лондона по отношению к Шотландии. Культурная дистанция между Лондоном и Эдинбургом в восемнадцатом веке была примерно такой же, как между Санкт-Петербургом и Киевом, хотя политические институты Шотландского королевства были гораздо более древними, чем институты украинского гетманства, которое появилось на свет только после свержения польского правления в Центральной Украине в 1640-х годах. Более того, Шотландия имела долгую историю вражды с Англией, чего не было в отношениях России и Украины. И шотландская, и украинская элиты много получили от включения в состав империй и, в свою очередь, вносили большой вклад в их управление и культуру. Однако в 1840-х годах, как раз в то время, когда шотландцы были наиболее полно удовлетворены союзом с Англией, на Украине впервые возникло современное националистическое движение, основанное на концепции самостоятельного языка (что едва ли было больным вопросом для Шотландии) и этнического происхождения. И трудно предполагать, что радикальный и заведомо антицарский характер этого движения никак не был связан с навязчивым бюрократическим деспотизмом режима Николая L Тогда как шотландцы, в отличие от украинцев, не только пользовались всеми гражданскими правами, но и имели свои собственные церковь, законы и школы.

Тем не менее, исходя из чисто имперских интересов и предпосылок; стратегия царского режима по отношению к Украине в его последние десятилетия была не такой уж бессмысленной. Европа девятнадцатого века предлагала много примеров изначально аполитичных культурных движений, которые со временем превратились в националистические и в конечном итоге сепаратистские кампании. Действительно, некоторые специалисты по национализму считают переход от культурного к политическому, а затем и к сепаратистскому национализму практически непреложным законом политической науки. Самым надежным путем спасения империи, без сомнения, было превращение как можно большей части ее населения в единую нацию, если только это было реально достижимо. Более того, даже в современной Европе найдется много наций, которые со временем ассимилировали народы, в культурном и этническом отношении несравненно более далекие, чем украинцы и русские. Хотя трансформация царистской империи в некую разновидность федеральной, социалистической республики в начале двадцатого века, возможно, и была наилучшим способом заставить большинство украинских интеллектуалов смириться с российским правлением, вряд ли имеет смысл порицать Николая II за то, что он не смог вести такую политику. Активное сопротивление царизма возникновению самостоятельной украинской идентичности, а также репрессивная политика по отношению к украинским националистическим лидерам и организациям впоследствии сыграли важную роль в неудачах украинских националистов при попытке создания независимого государства в 1918-1921 годах и в их неспособности противостоять советскому давлению. У украинских националистических лидеров отсутствовал опыт политической борьбы, в деревнях практически не было националистических организаций.

Члены «Могучей кучки» - особенно болезненно воспринимало то обстоятельство, что двор предпочитал покровительствовать иностранной музыке и платил иностранным исполнителям гораздо больше, чем их российским собратьям. Кампания, направленная на изменение этого положения дел, в лучших традициях национализма девятнадцатого века сочетала индивидуальные интересы и националистические чувства среди части только что появившегося профессионального среднего класса.

Еще более очевидным и важным оказался существенный сдвиг в природе российской правящей элиты, который постепенно происходил на протяжении девятнадцатого века. К 1900 году ядро политической элиты составляли бюрократы с долгосрочной карьерой, в подавляющем большинстве русского происхождения и гораздо менее склонные к космополитизму, чем аристократические придворные Екатерины II или Александра I. Учитывая интеллектуальные и политические тенденции девятнадцатого века, не приходится удивляться, что большинство этих людей полагало, что государство должно распространять русскую культуру и язык по всей империи и предоставлять им превосходящие позиции в пограничных землях, где до этого преобладала, к примеру, высокая польская, немецкая или шведская культура. Поэтому не приходится удивляться значительному уровню культурного высокомерия «большой нации» по отношению к малым народам империи, чьи культуры, как считалось, не имеют исторического значения. Такое высокомерие было в то время общеевропейской нормой* Более того, даже если русские официальные лица и не разделяли этого мнения, они все равно могли полагать, что распространение русской культуры и консолидация чувства русской национальной идентичности везде, где это только возможно, были самым надежным путем сохранения империи.