Читать онлайн «Разум и природа». Страница 46

В Главе 3 читателю предлагалось рассмотреть множество разнообразных случаев, иллюстрирующих почти банальную мысль о том, что два описания лучше одного. Ряд этих примеров оканчивался описанием того, что я считаю объяснением. Я утверждал, что по крайней мере один тип объяснения состоит в том, что к описанию некоторого процесса или ряда явлений добавляется абстрактная тавтология, на которую можно отобразить это описание. Может быть, существуют объяснения и другого рода, а может быть, в конечном итоге все объяснения сводятся к чему-то вроде того, что я описал.

Конечно, в мозгу нет иных материальных объектов кроме его собственных сетей, переключателей и продуктов обмена, и все эти материальные вещи никогда не проникают в наши мысли. Мысль может быть о свиньях или о кокосовых орехах, но в мозгу нет ни свиней, ни кокосовых орехов; а в психике нет нейронов, есть только идеи свиней и кокосовых орехов. Поэтому между психикой и предметами, с которыми она оперирует, всегда существует определенная дополнительность. Процесс кодирования или представления, подставляющий вместо свиней или кокосовых орехов идеи этих объектов – это уже шаг, даже огромный прыжок в выделении логических типов. Имя – это не то, что называется этим именем, а идея свиньи – это не свинья.

Если даже мы считаем разумом более обширное объединение систем, распространяющееся за пределы человеческого тела и включающее в себя человека, его топор, дерево, которое он рубит, и зарубку на стволе дерева; [См. Steps to an Ecology of Mind, p. 458.] даже если это все вместе считать единой системой, удовлетворяющей критериям разума, изложенным в Главе 4, то и тогда в психике не будет ни дерева, ни человека, ни топора. Все эти «объекты» только представляются более обширному разуму в виде образов этих вещей и сообщений о них. Можно сказать, что они заявляют о себе или о своих свойствах.

Во всяком случае, мне представляется глубоко верным, что отношение, подобное предложенному мной отношению между тавтологией и предметом, требующим объяснения, справедливо во всей области нашего исследования. При первом же шаге от свиней и кокосовых орехов в мир кодированных представлений мыслящее существо попадает в область абстракций и, как я убежден, тавтологий. Конечно, можно вполне правильно определить объяснение, как «сопоставление тавтологии и описания». Но это только начало, и такое определение ограничило бы объяснение лишь человеческим видом. Конечно, можно было бы сказать, что собаки и кошки просто принимают мир таким, каков он есть, без всех этих умозаключений. Но нет. Сущность моего утверждения состоит в том, что процесс восприятия сам по себе уже является актом выделения логических типов. Каждый образ – это комплекс кодирования и отображения на многих уровнях. И, несомненно, у собак и кошек возникают зрительные образы. Когда они смотрят на вас, они, несомненно, видят «вас». Когда собаку кусает блоха, собака, несомненно, воспринимает образ «зуда», сосредоточенного «вот там».

Конечно, надо еще распространить это обобщение на биологическую эволюцию. Однако, прежде чем приняться за эту задачу, необходимо шире выяснить отношение между формой и процессом. При этом форму мы будем трактовать, как аналог того, что я называл тавтологией, а процесс – как аналог совокупности объясняемых явлений. Форма относится к процессу, как тавтология к описанию.

Эта дихотомия, возникающая в нашем научном мышлении (in our own scientific minds), когда мы «выглядываем» в мир явлений, имеется и в отношениях между теми самыми явлениями, которые мы хотим понять. Дихотомия существует по обе стороны изгороди, отделяющей нас от предметов наших рассуждений. Вещи-в-себе (Ding an sich), не поддающиеся прямому исследованию, находятся друг с другом в отношениях, подобных тем, что связывают нас с ними. Эти вещи (в том числе, даже живые) тоже не могут непосредственно воспринимать друг друга. Это чрезвычайно важный факт и необходимый первый постулат для какого бы то ни было понимания живого мира. Решающим является предположение, что идеи (в некотором очень широком смысле этого слова) обладают связностью и реальностью. Идеи – это то, что мы можем знать, и мы не можем знать ничего иного. «Истины» – это закономерности или «законы», связывающие идеи друг с другом. Эти истины – самое близкое из доступных нам приближений к окончательной истине.

Чтобы пояснить этот тезис, я начну с рассказа о том, как я занимался изучением одной из культур Новой Гвинеи. [См. Грегори Бейтсон, Naven, 1936. Репринт. Stanford, Сalif.: Stanford University Press, 1958.]

На мою работу в этой области большое влияние оказала полученная на Новой Гвинее копия рукописи Рут Бенедикт «Паттерны культуры», а также мое сотрудничество в этой области с Маргарет Мид и Рео Форчуном. Теоретические выводы из своих полевых работ Маргарет опубликовала под названием «Пол и темперамент в трех примитивных сообществах». [New York: William Morrow & Co., 1935.] Читателя, интересующегося более подробным анализом истории этих теоретических идей, я отсылаю к моей книге «Нейвен», к книге «Пол и темперамент» Мид и, конечно, к основополагающей работе Бенедикт «Паттерны культуры». [New York: Houghton Mifflin & Co., 1934.]

Бенедикт пыталась построить типологию культур, применяя к ним термины «аполлонийская», «дионисийская» и «параноидная». В «Поле и темпераменте» и в «Нейвене» основное внимание переносится с описания культурных конфигураций на некоторую попытку описания отдельных лиц, членов изучаемых культур. Мы и в этом случае воспользовались терминами, напоминающими термины Бенедикт. В самом деле, свои типологии она заимствовала из языка описания отдельных лиц. В «Нейвене» я посвятил целую главу попыткам применить старую классификацию личностей Кречмера, выделяющую «циклотимический» [Эти теперь уже почти не употребляемые термины отражают противоположность между маниакально-депрессивным и шизофреническим психозами. Циклотимия обозначает темперамент тех, кто согласно Кречмеру склонен к маниакально-депрессивному психозу, а шизотимия обозначает темперамент потенциальных шизофреников. См. «Телосложение и характер» (Physique and Character) Кречмера в английском переводе 1925 года и мой «Нейвен» (Naven), 1936, Chapter 12.] и «шизотимический» темпераменты. Я трактовал эту типологию как абстрактную карту, с помощью которой я анализировал свои описания мужчин и женщин племени Иатмул.

Этот анализ и особенно факт различной типизации полов, чуждый идеям «Паттернов культуры», увели меня от вопросов типологии к вопросам, относящимся к процессу. Мне представилось естественным взглянуть на мои данные о культуре Иатмул, как на образец таких взаимодействий между мужчинами и женщинами, которые могли бы создать между ними дифференциацию этоса, лежащую в основе моей типологии личностей. Я хотел понять, как поведение мужчин поощряет и формирует поведение женщин, и наоборот.

Иначе говоря, я перешел от классификации или типологии к изучению процессов, порождающих выражаемые этой типологией различия.

Но следующий шаг состоял в переходе от процесса к типологии процесса. Я обозначил эти процессы общим термином шизмогенез и, навесив на них этот ярлык, я перешел к их классификации. Мне стало ясно, что можно выделить фундаментальную дихотомию. Процессы взаимодействия, способствующие шизмогенезу (т.е. сначала определяющие характеры индивидов, а затем создающие невыносимый стресс), оказалось возможным разделить на две больших класса: симметричные и дополнительные. Термин симметричные я применил ко всем формам взаимодействия, которые можно описать в терминах соревнования, соперничества, взаимного подражания, и т.д. (т.е. те, в которых определенное действие некоторого А стимулирует Б к выполнению подобного действия, что, в свою очередь, стимулирует А к дальнейшим таким же действиям. И так далее. Если А начинает хвастать, то это стимулирует хвастать Б, и наоборот).

Термин дополнительный я применил, напротив, к тем последовательностям взаимодействий, в которых действия А и Б отличаются друг от друга, но взаимно дополняют друг друга (как, например, доминирование-подчинение, демонстрация-наблюдение, зависимость-опека, и т.д.). Я заметил, что эти парные отношения тоже могут быть шизмогеническими (т.е. что зависимость может вызывать опеку, и наоборот).

Здесь я пришел к классификации или типологии, но не индивидов, а процессов, и было естественно, исходя из этой классификации, спросить, к чему может привести взаимодействие этих процессов. Что случится, если симметричное соперничество (которое само по себе производит симметричный шизмогенез чрезмерной конкуренции) совместится с дополнительной зависимостью-опекой?

Конечно, между этими процессами происходят удивительные взаимодействия. Оказалось, что симметричные и дополнительные взаимодействия отрицают друг друга (т.е. влияют на отношения взаимно обратным образом). Так что, когда дополнительный шизмогенез (например, доминирование-подчинение) заходит слишком далеко и становится неудобным, то возникшее напряжение облегчается небольшим соревнованием; и наоборот, когда слишком далеко заходит соревнование, то оно смягчается некоторой зависимостью.