Читать онлайн «РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ». Страница 80

Вогулы (вогуличи) - практически исчезнувшая финская народность на Северном Урале. Упоминаются в летописях с 1396 года. Подчинены русскими в 14S5 году, часто восставали, окончательно усмирены в начале XVII века. Крещены в 1714—1726 годах.

Эллиот Джон X. - современный английский историк, профессор Оксфордского университета.

География помещает Россию на европейскую периферию. А это, помимо прочего, означает, что Россия граничила с евразийской степью. Пока в семнадцатом и восемнадцатом веках баланс сил не сместился окончательно в сторону оседлых обществ, это оставляло Россию уязвимой для давления и вторжений степных кочевников. С 1240-х годов по вторую половину пятнадцатого века Россия была сначала частью почти всемирной монгольской империй, а затем государством, зависимым от одного из ее преемников - Золотой Орды. В эту эпоху взоры русских поневоле были обращены на восток, и изоляция страны от Европы возрастала. Впоследствии Российское государство много выиграло от образовавшегося после распада Золотой Орды вакуума власти и еще больше - от растущего превосходства над кочевниками, которым обладали государство и организованная по европейским принципам армия.

Англия, Испания и Россия, периферийные государства Европы, стали ее крупнейшими империями. Им было легче других доставлять превосходящие европейские технику и технологию в свои колониальные владения и покорять менее развитые неевропейские народы. Экспансия этих трех держав не была предопределена. Каждая из них, прежде чем пускаться в успешную экспансию за пределами Европы, должна была победить своих европейских врагов. Но и после этого проще и безопаснее было осуществлять экспансию на европейской периферии или за ее пределами, чем в центре Европы, где находились соперничающие государства, почти столь же искушенные и развитые. География облегчала возможность соседних держав объединяться в коалиции и блокировать чрезмерное расширение предполагаемых империй. Гораздо более сложной задачей для европейских государств было препятствовать британской экспансии в Индии или российской экспансии в Украине или Центральной Азии, Более того, когда континентальные державы, сначала наполеоновская Франция, а потом Германия двадцатого века, начинали претендовать на европейскую гегемонию, периферийные империи, Британия и Россия, смогли выступить против них, мобилизовав все ресурсы своих внеевропейских владений. И? наконец, в постимперскую эпоху географическая пери-ферия и ее исторические и культурные последствия стали фактором, затрудняющим преемникам Российской, Британской и Османской империй возможность на равных соперничать с новой Европой, сплотившейся вокруг франко-германского ядра.

Близкое соседство с Европой позволяло России лучше познакомиться с мощью европейских держав и их методами экспансии, чем не могли похвастать более удаленные империи в Азии, Африке и Америках. К примеру, для китайцев и японцев в девятнадцатом веке европейская мощь оказалась неприятным и совершенно неожиданным сюрпризом. К тому времени Россия провела уже три века, приспосабливаясь к этой реальности, одним из результатов чего стало довольно последовательное и успешное заимствование европейских идей и технологий. Благодаря тому что взаимоотношения с Западом доминировали в сознании образованных русских людей, их восприятие нерусских подданных Российской империи - как европейцев, так и азиатов - существенно изменилось. Географические факторы, таким образом, заставили россиян воспринимать Европу и империю по-другому, совсем не так, как это делали другие европейские или неевропейские народы, чьи земли колонизировали европейцы.

Государственные институты и уровень развития культуры в большинстве периферийных обществ эпохи, предшествовавшей Новому времени, не дотягивали до уровня центров тех цивилизаций, с которыми они граничили. Например, допетровское Московское государство, в противоположность Византии или Западной и Центральной Европе шестнадцатого века, мало чем могло похвастать в области светской культуры или национальной литературы. Отчасти по этой причине периферийные общества были очень «восприимчивыми» и легко адаптировали и усваивали внешние влияния. Иногда эта способность легко усваивать технологии соседских цивилизаций превращала их в опасных военных противников, сочетавших технические достижения более развитых обществ с военными достоинствами более брутальной периферии. Некоторые европейцы всегда видели Россию именно в этом свете. В начале восемнадцатого века, например, русских могли воспринимать в Европе как новый и гораздо более опасный эквивалент турок -таких же жестоких и чужеродных варваров, но только значительно лучше усвоивших европейские технические достижения. Поразительная выносливость и стойкость русской пехоты, набеги в скифском стиле казачьей кавалерии на протяжении нескольких веков оставались стереотипами европейского восприятия России, Без сомнения, они сохранились и у натовских генералов, когда они в тревоге и испуге продумывали оборону мягкой, комфортабельной материалистической цивилизации от предположительно более суровой и примитивной солдатни из СССР, Однако в реальности культурные, социоэкономические и психологические перемены в Советском Союзе в 1970-1980-х годах выявили, что эта «солдатня» оказалась на поверку значительно менее опасной, чем со страху казалось озабоченным европейцам.

Это всего лишь один пример для более общего тезиса: влияние географии на историю Российской империи было очень важным, но его не следует переоценивать. В большинстве случаев то, что происходило в головах у русских, оказывалось важнее, чем место-, которое они занимали на карте. Особенно это справедливо в отношении менталитета, идентичности и восприятия русскими самих себя, России, Европы и империи. Кавказ, например, будоражил воображение русских в начале девятнадцатого века, поскольку в ту романтическую эпоху они были чрезвычайно обеспокоены поиском национальной идентичности, Случись это противостояние раньше, громадные горы и экзотические племена рассматривались бы примерно так же, как сибирские болота - как еще одно препятствие на пути к наживе.

Естественно, будучи соседями европейцев, россияне охотнее перенимали их религию и элементы культуры, а не религию и элементы культуры более отдаленных цивилизаций. Но то, что россияне выбрали для себя православие, а не католичество или даже ислам, определили все-таки не географические факторы. Значимость этого выбора трудно переоценить, как и его воздействие на будущие отношения с Европой. Христианство стало для России тем мостом, по которому распространялись европейские культурные влияния. Например, украинская православная церковь была жизненно важным путем сообщения, посредством которого модернизирующее воздействие латинской Европы достигало Москвы. Но даже до поразительной программы перестройки жизни на западный манер, начатой Петром I, отношения с Европой имели как привлекательные, так и не очень привлекательные стороны.

Российское правительство было достаточно осторожным, чтобы не допустить возникновения таких институтов. Во второй половине девятнадцатого века движение за сибирскую автономию пыталось провозгласить отдельную сибирскую идентичность, опиравшуюся на специфические условия пограничной жизни, тесное сотрудничество с местным населением, а также отсутствие дворянства и крепостничества в истории Сибири. Царский режим подавил это движение, наложил строгие ограничения на любые проявления сибирской идентичности и использовал Транссибирскую железную дорогу для наводнения региона русскими иммигрантами.

Случай с казаками еще более показателен. В шестнадцатом и семнадцатом веках это было чисто пограничное сообщество, принципиально отличавшееся от аристократической и крепостнической царской России. Политическая и культурная дистанция между царской Москвой и казацким Запорожьем была уж никак не меньше, чем расстояние между колониальной Виргинией и Лондоном. Украинский поэт и националист девятнадцатого века Тарас Шевченко сумел в образе свободолюбивого казака запечатлеть уникальность Украины, ее отличие от самодержавной и крепостнической России. Легко можно было представить себе возникновение в различных политических обстоятельствах чувства самостоятельной казацкой идентичности, основанной на подобных антимонархических образах. Царская политика настойчиво и успешно работала, чтобы не допустить такого развития событий. Конечно, царизму было легче достигнуть своей цели, поскольку казачьи регионы практически не были отделены от России никакими естественными преградами, но этот факт еще не гарантировал обязательного успеха такой политики. Чтобы рассмотреть ее более глубокие корни, от географии нам необходимо перейти к политическим традициям Российского государства, многие из которых сформировались еще до той эпохи, когда Москва начала приобретать свои имперские территории.