Читать онлайн «Селафиила». Страница 20

— Ну, за Гавриилу ты особенно не думай, у неё свой путь, о ней я позабочусь… — старец схиигумен задумался, — а вот тебе, пожалуй, будет в скит дорога, к отцу Иринарху!

— Какому отцу Иринарху, батюшка, — удивилась инокиня Мария, — что за скит, разве сейчас есть скиты?

— Есть, детонька, есть и скиты, есть и большие монашеские общинки в миру вокруг своих духовников! Ведь есть же люди, жаждущие тесного пути монашеского? А раз есть — они найдут друг друга, объединятся в подвиге, и им Господь руководителя духовного даст! Закрыли власти монастыри, но души для монашеского подвига не закроешь! А значит, и монастыри будут, только не явные…

— Батюшка, что значит не явные монастыри?

— Ну вот, например, есть схиигумен Иегудиил, а у него есть духовные чада в монашеском постриге, которые выполняют по его благословению келейные монашеские правила, кому какое благословлено, посещают свои приходские храмы и участвуют в богослужениях: некоторые в качестве молящихся, некоторые в качестве клириков, некоторые в качестве прислуживающих или несущих различные послушания при храмах.

Все они исповедуются регулярно у своего духовника и причащаются с той частотой, с какой их духовник благословил. Также и житейские бытовые вопросы они решают с советом и благословением духовника. Чем такая духовная семья отличается от открытого монастыря? Только житием не в одних стенах!

Во всём остальном жизнь монахов такой общины фактически является жизнью монастырской, только вместо монастырских послушаний монашествующим в миру, порой, приходится ради пропитания работать на мирских работах и получать там зарплату.

А бывают и такие монастыри в миру — есть, например, храм, обычно сельский, а при храме живёт его настоятель, священник-монах, и с ним либо в приходском доме, либо в ближайших домах живут прислуживающие в храме певчие, алтарницы, просфорницы, уборщицы, дворники и так далее. Но все они ведут монашеский образ жизни, окормляются у своего настоятеля-духовника, имеют от него келейные правила. Ну и чем это не монастырь или скит по сути своего духовного устроения?

С тех пор, как власти стали бороться с монашеством и начали закрывать обители, таких неофициальных монастырьков и скитов в миру появилось немало! И жизнь этих духовных общин, порой, имеет не меньшую, а то и большую духовную высоту, чем в оставшихся ещё открытыми «официальных» монастырях.

Поскольку ты уже не связана попечением о детях, то тебе нет необходимости гнаться за большим заработком. Кроме того, за годы совместной жизни с мать Гавриилой ты овладела церковным шитьём, клиросным чтением и пением и даже можешь печь просфоры, и потому после моей кончины тебе будет лучше прибиться к какой-нибудь монашеской общинке, живущей возле церкви.

Есть у меня несколько известных мне мест с подходящим для тебя житием, только мне надо ещё молиться (и ты тоже об этом молись), чтобы Господь указал тебе место монашеских подвигов, наиболее благоприятное для твоей монашеской жизни! Мнится мне, что хорошо тебе будет спасаться в общине отца архимандрита Иринарха, настоятельствующего в одном тихом селе под Рязанью, но пока точного извещения мне от Господа не пришло…

— Как благословите, батюшка, — поклонилась инокиня Мария, — раз надо, буду об этом молиться!

— Благословляю, чадо! Времени нам с тобой быть в общении духовном осталось совсем немного…

Инокиня Мария тихо заплакала.

Предсказание о «могилке для Егудиилки» отца Доримедонта, к глубокой скорби инокини Марии и всех его духовных чад, сбылось неожиданно быстро. В конце Светлой Пасхальной недели, на праздник иконы Божьей Матери «Живоносный Источник», схиигумен Иегудиил по окончании литургии и водосвятного молебна во время чтения благодарственных молитв «по святом причащении» тихо почил, присев на табуреточке в углу большого алтаря.

Он ушёл так скромно и неприметно, что даже сослужившая с ним священническая братия не заметила его отшествия, и только ожидающая за иконостасом возможности поздравить любимого батюшку с праздником толпа духовных чад старца вынудила последнего уходящего из алтаря иеромонаха вернуться и оглядеть алтарь повнимательней.

Монашеское погребение отца схиигумена священники храма вынуждены были совершить ночью, так как власти, небезосновательно опасавшиеся большого скопления почитателей батюшки, запретили погребать его открыто днём.

Впрочем, многие близкие чада, в том числе и инокиня Мария со схимонахиней Гавриилой, всё равно узнали по «сарафанному радио» о времени и месте батюшкиного отпевания и оказались в числе молящихся о его честном упокоении на удивительных по особой духовной красоте и проникновенности проводах монашествующей братией своего «собрата и сослужителя».

Это отпевание осталось в памяти старицы Селафиилы навсегда.

А на сороковой день по кончине старца также тихо, как и духовный отец, преставилась в своём стареньком креслице с чётками в руках от внезапного сердечного приступа схимонахиня Гавриила.

Видно, схиигумен Иегудиил, как и обещал, позаботился о ней.

Однако, инокине Марии недолго пришлось оставаться в одиноком затворничестве. Не успела она закончить сорокадневное чтение псалтыри по новопреставленной схимонахине, как келейник усопшего схиигумена через общую знакомую прихожанку передал ей «на молитвенную память» из батюшкиной кельи маленькое карманное Евангелие. Открыв его на первой попавшейся странице, инокиня Мария обнаружила вложенный внутрь обрывок тетрадного в клеточку листа, на котором было написано:

«Архимандрит Иринарх. Храм Казанской иконы Божьей Матери». И дальше полный адрес села, в котором находился этот храм, с указанием, как удобнее туда добираться.

— Благодарю тебя, батюшка! — смахнула слезинку инокиня Мария, — ты позаботился и обо мне…

Утро следующего дня застало её стоящей с маленьким фибровым чемоданчиком в руках на перроне Сергиево-Посадского вокзала, с которого поезда отправлялись в сторону Москвы.

Ещё одна страница её жизни оказалась перевёрнутой.

ГЛАВА 20

Старая схимница вышла из храма на паперть, придерживаясь рукой за стеночку, другой рукой постукивая палочкой впереди себя по ступенькам, спустилась с лестницы из-под венчавшей паперть колокольни и вышла на дорожку, ведущую в сторону её келейного домика в скиту.

Уже темнело, сильно пахло «ночным цветком» — терпко благоухающей каприфолью.

Мать Селафиила остановилась посреди дорожки, принюхалась. С чем-то связан был в её памяти этот сильный, характерный аромат?

Ну, да! Конечно! Именно этот запах встретил её, когда она под вечер добралась до отдалённого села в Рязанской области и вошла в калитку церковной ограды, направляясь к сторожке в которой обитал архимандрит Иринарх!

Отец архимандрит Иринарх оказался высоким худым монахом в выцветшем, но чистом, аккуратно заплатанном на локтях подряснике, с маленькой редкой седой бородкой и умными глубокими карими глазами на бледном вытянутом лице. На вид ему было слегка за шестьдесят, хотя определить возраст монаха на практике — одно из самых затейливых дел.

Он долго разговаривал с инокиней Марией на крыльце своего домика-сторожки, расспрашивал то об одном, то о другом, вертел в руках, разглядывая, листок с написанным рукою схиигумена Иегудиила его именем и адресом.

Потом улыбнулся светлой и доброй улыбкой, неожиданной на его аскетическом строгом лице, и спросил:

— Спой-ка лаврским распевом «Се жених грядет в полунощи»!

Инокиня Мария, немного смутившись, тихонечко начала петь это умилительное песнопение так, как они обычно пели его с матерью Гавриилой на читаемой ими совместно полунощнице.

Отец Иринарх, также улыбаясь, дослушал песнопение до конца.

— Вот и научишь этому распеву наших сестёр, а то я, безслухий, никак не мог им этот распев показать, а так соскучился по лаврскому пению! Добро пожаловать в нашу «семью», мать инокиня!

Тот период в своей жизни, мать Селафиила всегда вспоминала, как самый спокойный и «урожайный» в своей жизни. Эти семь лет жизни в Рязанской глубинке стали для неё первым опытом жизни в настоящей монашеской общине со внутренним «уставом», с регулярными богослужениями, а главное — руководимой опытным и искренне любящим своих подопечных, готовым душу положить за них, духовным наставником.

Сестёр было восемь.

Старшую из них, почти не поднимавшуюся со своего одра девяностодвухлетнюю старушку, схимонахиню Афанасию, сам отец Иринарх почитал своей «аммой» — старицей и духовным руководителем.

Принявшая постриг в начале семидесятых годов девятнадцатого столетия в небольшой, прославленной своими подвижницами женской пустыни под Киевом; проходившая монашеский искус и обучение молитвенному деланию под руководством прозорливой старицы Мисаилы, к которой за советом приезжали даже архиереи из отдалённых епархий великой тогда Российской Империи; выросшая духовно в древних традициях византийско-русской монашеской школы, — схимонахиня Афанасия и впрямь была неисчерпаемым кладезем христианской мудрости и подвижнического опыта.