Читать онлайн «Ловушка для героев». Страница 54

От неестественности и однообразия позы затекала и невыносимо болела шея, ломало позвоночник, деревенели ноги, ныла исцарапанная кожа на запястьях и лодыжках. Спину, лицо и все тело жрал мелкий тропический гнус. Отмахнуться от него было нечем — руки были «заняты» Спать было невозможно. Жаловаться некому. Все страдали одинаково.

К пропитанным кровью колодкам то и дело подбегали мелкие грязные собаки и жадно слизывали кровь. Отогнать их, чтобы еще сильнее не повредить кожу, было невозможно Терпеть — трудно. И пленники кричали на них, плевались в них и гремели своими деревянными кандалами. И в конце концов добились своего. Собаки ушли.

Но когда ушли собаки — пришли крысы. И стали делать то же, что собаки. Только уже пытаясь прилезть зубатыми мордами к самым ранам…

Когда пришло утро, пленники были сломлены. Они сидели, тупо уставившись перед собой, и уже ни о чем не думали. Ни о жизни, ни о смерти. И меньше всего о побеге…

— Проснитесь! — крикнули вьетнамцы. Пленники подняли бессмысленные глаза. Если бы сейчас с них сняли колодки и скомандовали подняться — они бы не поднялись. А если бы в их лица направили автоматы, они бы очень обрадовались. И уж точно бы не встали, нарываясь на спасительный выстрел. За эту ночь их ценности претерпели кардинальные изменения. Смерть перестала быть страшной. Смерть стала желанной. Как жениху в день свадьбы — невеста.

В полдень к навесу подогнали грузовик. Пленников, поднимая вместе с колодками, побросали в кузов. Кузов захлопнули. Машина тронулась с места.

На этот раз никто не интересовался тем, куда их везут. На этот раз все молчали, подпрыгивая, перекатываясь, ударяясь о пол спинами и головами и сталкиваясь друг с другом, как какие-нибудь неодушевленные предметы. Как нагруженные внавал кирпичи. Или бочки. Или доски…

Теперь они желали только одного — стать теми, не имеющими души и не имеющими болевых рецепторов, кирпичами, бочками или досками. И уж как совсем о недосягаемом, мечтали об автоматном дуле, упертом в затылок…

Ехали долго, часто пробуксовывая на разбитых грунтовках. В одном месте машина остановилась, пленников сдвинули к кабине и в кузов стали бросать какой-то домашний скарб. Какие-то узлы, коробки, свертки. Потом затащили клетки с бестолково лопочущей и машущей крыльями домашней птицей. Потом подняли каких-то детей. Потом — женщин.

Женщины поправили юбки и стали громко и весело о чем-то разговаривать между собой, озорно поглядывая на сидевший на боковых скамейках конвой. Было похоже, что они просто голосанули двигавшуюся в попутном направлении машину. И загрузили в нее вещи. И посадили своих детей. И сели сами. И совершенно не обратили внимания на находящийся в кузове груз. На закованных в деревянные колодки людей. Ну люди и люди… Ну в колодках — и что тут такого? Наверное, преступники. Белые наемники. Главное не это. Главное, что машина идет в нужном направлении, что остановилась и что офицер, сидящий в кабине, много не запросил. Вот это существенно. А все остальное…

Машина двинулась дальше. Пленники стали подпрыгивать и стали кататься по полу, тревожа вещи. Домашняя птица в клетках забеспокоилась, закричала, забила клювами в прутья. Но ни на нее, ни на пленников никто не обращал никакого внимания. Дети, высовываясь наружу, смотрели на пробегающий мимо пейзаж. Женщины строили глазки конвою. Конвой заигрывал с женщинами, наваливаясь на них при поворотах телом и приобнимая на подъемах, как будто пытаясь удержать от падения. Женщины протестующе кричали и не очень активно отбивались от назойливых ухажеров. Им нравилась такая веселая поездка.

Пленники катались, подпрыгивали и бились головами о пол, о борта, о колодки соседей. Из рассеченных голов и спин густо сочилась кровь. Если кто-нибудь из них скатывался слишком близко к заднему борту, конвойные вьетнамцы, не глядя и не отвлекаясь от основного занятия, отпихивали их ногами назад.

Жизнь и смерть соседствовали рядом друг с другом. На одной планете, в одном мире. В кузове одной машины. И совершенно не мешали друг другу…

Машина остановилась, женщины, отодвигая назойливо поддерживающие их в районе бедер и груди руки, выпрыгнули, вытащили детей, сняли груз. Конвой им что-то крикнул и засмеялся. И махнул рукой. Женщины засмеялись в ответ. И тоже махнули.

Машина тронулась, набрала скорость и снова запрыгала по ямам и выбоинам…

— Стоп. Приехали.

Машина осела на тормозах. Конвой попрыгал через борт. И куда-то ушел.

— Интересно, где мы? — спросил кто-то из пленников.

— На этом свете, — ответили ему.

— Жаль. Жаль, что на этом…

Конвой вернулся, открыл задний борт и, вытягивая колодников, свалил их в кучу. Друг на друга. Как самосвал — насыпной щебень.

Пленники, вскрикивая от боли, раздирая кожу и на двух языках проклиная своих мучителей, кое-как расползлись в стороны.

Машина уехала.

Вокруг была деревня. Точно такая же, как первая. И с точно таким же навесом. Вот только детей и женщин здесь не было видно. Одни мужчины. В военной форме и при оружии.

Пленники валялись посреди дороги, и на них никто не обращал внимания. Если шли мимо, то обходили. Если нельзя было обойти — перешагивали.

Пленники лежали так почти час. В пыли. На солнцепеке. На раскаленной, как противень, земле.

Потом пришел новый конвой, организовал проходящих мимо бойцов, с помощью которых затащил пленников под навес. Где опять бросил на несколько часов. Но пленники этих часов реально все равно не ощущали. Они представлялись им днями или даже неделями. Тем, кто был в сознании. А тем, кто его потерял, — мгновениями.

Есть колодникам никто не давал. Пить — тоже.

К месту свалки очень скоро снова сбежались собаки и стали слизывать запекшуюся кровь вначале с земли, потом с колодок, потом с рук и ног пленников. На этот раз им никто не препятствовал.

Вечером конвой принес ведро баланды и ведро воды. И поставил на землю От баланды еще можно было отказаться. Но от воды — нет. Все смотрели на ведро с водой. Только на него…

Конвоир поднял валявшуюся на земле помятую консервную банку, выпрямил, вытряхнул из нее пыль, зачерпнул ею в ведре и поднес ко рту первого колодника. Тот пил жадно, вытягивая голову и стуча зубами о жесть, и поэтому не столько выпил, сколько пролил драгоценную влагу мимо рта. Второй банки ему не предложили.

Самое интересное, что конвой не издевался над узниками сознательно, а просто халатно относился к делу. Как пастух к скотине, которая предназначена на убой. Стоит ли ее поить, кормить, вычесывать, если через час-другой ее все равно заводить в убойный цех. Стоит ли тратить на уход за ней силы и время…

Потом была ночь. Но эту ночь из пленников мало кто помнил. Эта ночь была легче первой. Потому что боль уже притупилась, а сознание почти угасло.

Днем к навесу подкатила машина. Открытый джип. Из него выскочил вьетнамец в военной форме. Судя по тому, как вокруг забегали, засуетились военные, как присел на задние лапы караул, вьетнамец был чин. И не из самых маленьких.

Вьетнамец подошел к пленникам, посмотрел на них, на их руки и ноги, постучал ботинком по колодкам.

— Что… гад… смотришь? Трупов… не видел? — с трудом выдавил из себя Пивоваров. И криво оскалился высохшим ртом.

Вьетнамец развернулся и пошел прочь. Через несколько минут к пленным подбежали солдаты, развязали колодки, разогнули, протерли воспаленные руки и ноги. Но главное — дали воды. Столько, сколько каждый способен был выпить.

— Что это с ними? Что это в них человеколюбие проснулось?

— Не человеколюбие В мартышках человеколюбие проснуться не может. Максимум — шимпанзелюбие. Направленное на таких же, как они. Просто в войсках какая-то неувязка вышла. Кто-то кому-то не так передал приказание верхнего начальства. Или кто-то не правильно его понял. В общем, как всегда — или телефонист пьян, или принимающий дежурный — «чурка».

— Они тут все — «чурки».

— Боюсь, они придерживаются обратного мнения. Боюсь, «чурки» здесь мы. «Чурки», закованные в чурки.

К пленникам подошел еще один вьетнамец. Низенький и кривоногий. В свободно болтающемся балахоне. Поклонился. Осмотрел раны, поскреб их деревянной, в форме лопаточки, палочкой, взбрызнул какой-то жидкостью, густо смазал невозможно вонючей мазью, накрыл какими-то напоминающими лопухи листами. Поклонился. И ушел.

— Вежливый, гад!

Конвой принес и раздал лепешки и чашечки с рисом.

— Сволочи, — оценил их усилия Кудряшов.

— Почему сволочи они? — удивились американцы.

— После поймете.

— Почему сволочи?

— Потому что нам до того, чтобы отмучиться, всего шажок оставался. Маленький. Мы бы завтра к утру уже далеко были… А они нас реанимировали. Мерзавцы!

— Интересно, зачем?

— А они скажут. Не расстраивайся… Очередной вьетнамец очень долго и очень внимательно осматривал руки узников. И даже замерял их палочкой. А потом с помощью долота и длинного ножа расширил и углубил отверстия в колодках. И даже зачистил их напильником.