Читать онлайн «Незнакомцы на мосту». Страница 64

Затем начальник тюрьмы Уилкинсон распорядился, чтобы надзиратель показал мне всю тюрьму. Это оказалось полезным делом, но оставило мрачное впечатление.

Я видел, как заключенные изготовляли мешки для почты, форменную одежду, работали в прачечной и в механических мастерских. Я видел, как они играют в бейсбол и занимаются поднятием тяжестей на спортивной площадке.

В конце дня я посетил работающую на рынок мастерскую прикладного искусства, где царил полковник, — здесь была его маленькая личная художественная студия, в которой находилось несколько отличных картин, написанных маслом, и очаровательных шелкографических этюдов, созданных с помощью разработанного им нового технологического процесса. Было очевидно, что дела его в новой обстановке шли очень хорошо. К тому же освещение в этой новой студии было действительно лучше, чем в его прежней обители в Бруклине.

Понедельник, 15 июня

Заместитель секретаря Верховного суда в короткой записке, полученной мною на прошлой неделе, сообщал, чтс повторное слушание дела Абеля откладывается с октября по крайней мере на ноябрь, с тем чтобы не доставлять неудобства и излишне не перегружать заместителя министра юстиции, который должен был выступать по другому делу в октябре, в тот день, на который было первоначально назначено слушание нашего дела.

По поводу этой отсрочки я незамедлительно написал пространный протест председателю суда Уоррену. После этого председатель суда наметил повторное слушание сторон по нашему делу на 9 ноября, заверив меня, что больше отсрочек не будет. Он снова подчеркнул, что хочет, чтобы я знал о том, что все члены суда понимают, какое колоссальное бремя взяла на себя защита, и ценят мой личный вклад в это дело.

После этого заместитель министра юстиции заявил, что ФБР располагает сведениями о том, что Абель в своих письмах «семье» передавал информацию русским и что разрешение на переписку с семьей было ему дано по моей просьбе. Я быстро поправил его, указав, что моя роль в этом деле сводилась лишь к передаче просьбы Абеля, и я не настаивал на предоставлении ему такого права по соображениям гуманности или каким-либо другим. Решение было принято властями, осведомленными обо всех обстоятельствах дела.

«Я полагаю, — сказал я, — что между такими двумя подходами есть большая разница». Председатель суда перебил меня, довольно энергично подтвердив: «Самая значительная разница».

Понедельник, 20 июля

Я хотел покончить с вопросом о моем гонораре (я обещал отдать его на конкретные благотворительные цели). В связи с этим я напомнил Абелю: «Я считаю весьма важным для вашего дела, чтобы ваша семья выплатила необходимую сумму до ноября. Тогда я смогу сделать те взносы, которые я обещал, на благотворительные цели, и этот акт будет способствовать дальнейшему смягчению той враждебности, которая существовала сначала».

И вот теперь с последней почтой пришло письмо, в котором говорилось, что жена полковника располагает десятью тысячами долларов и ждет моего совета в отношении того, как произвести выплату. Я рекомендовал ей внести деньги в Лейпцигский банк для перевода на счет моей фирмы в Нью-йоркском банке.

Понедельник, 27 июля

В этот день, к моему удивлению, я получил письмо от юриста из Восточной Германии со звучным именем Вольфганг Фогель (Альт-Фридрихсфельде, 113, Берлин — Фрид-рихсфельде).

Он писал:

«Дорогой коллега!

Г-жа Эллен Абель из Германской Демократической Республики поручила мне защиту ее интересов. Моя роль в основном будет состоять в организации переписки между г-жой

Абель и вами. Прошу вас в будущем переписываться только со мной».

Немецкий юрист сообщал, что уже произведена первая выплата и мне переведены 3500 долларов. «Я лично уверяю вас, — писал он, — что все другие расходы будут покрыты моей клиенткой, как только вы подтвердите получение указанной выше суммы».

Несколько дней спустя мой банк (Ферст нэшнл сити банк) известил меня о получении 3471 доллара 19 центов от г-жи Эллен Абель из Лейпцига. Я послал телеграмму господину Фогелю, в которой сообщил о получении первой суммы в счет моего «символического гонорара».

Полковник писал мне:

«Вас не должен волновать тот факт, что выслана лишь часть денег, поскольку я сам посоветовал жене послать сначала небольшую сумму, с тем чтобы убедиться в том, что перевод доходит».

Четверг, 28 июля

История этого дела была такова, что на каждый плюс приходился свой минус, и когда дела шли слишком гладко, нам следовало быть настороже. В этот день я получил неожиданное письмо:

«Мы хотим сообщить вам о том, что министерство приняло решение принципиального характера: лишить Абеля впредь привилегии вести переписку с кем-либо за пределами Соединенных Штатов Америки, в том числе с лицами, выступающими в качестве его жены и дочери».

Министерство юстиции запретило переписку Абелю, полагая, что он передает информацию Советам.

Письмо из министерства юстиции заканчивалось следующими словами: «Это наше решение основано на убеждении в том, что предоставление Абелю — осужденному советскому шпиону — возможности продолжать в дальнейшем переписку с людьми из стран советского блока не будет соответствовать нашим национальным интересам».

Этот запрет вызвал у полковника такой приступ гнева, какой не вызывало ничто другое в течение четырех лет и пяти месяцев, пока я представлял его интересы. Он отрицал выдвинутые против него обвинения и осуждал их авторов.

«Должен признать, — писал Абель, — стиль этого правительственного письма привел меня в полное восхищение. Это письмо — шедевр».

Затем Абель немного поостыл и занялся анализом.

«Создавшееся положение, помимо всего прочего, может иметь важные последствия для выплаты вашего гонорара. Я уверен, жена будет очень обеспокоена этим фактом и вполне может счесть неразумным переводить крупную сумму денег, когда она ничего не знает о состоянии ее мужа…

То, что эта мера является дискриминацией по отношению ко мне, представляется очевидным, поскольку многие из здешних заключенных переписываются со своими семьями в Европе, Латинской Америке и других странах. Я глубоко убежден, что этот запрет вызван не стремлением помешать мне передавать информацию (в конце концов, какую она могла бы иметь ценность два года спустя, или, быть может, имеется в виду информация о пополнении в американской каторжной тюрьме в Атланте?), а желанием сделать так, чтобы я не получал никакой помощи, с тем чтобы заставить меня «сотрудничать».

Вопрос о финансовой поддержке становится важным, если будет назначено новое судебное разбирательство. Отсутствие средств было бы серьезной помехой для нормальной защиты. Возможно, это одна из целого ряда причин, но, в чем бы она ни заключалась, она, по-видимому, противоречит тому соображению, в силу которого заключенным предоставляется право переписки, а именно что такая переписка имеет благотворное влияние. Насколько я могу судить по материалам газет, четверо американцев, находившихся в Китае в заключении за шпионаж, не подвергались таким ограничениям.

Я хотел бы, чтобы вы предприняли все меры, которые вы сочтете необходимыми, для отмены этого запрета, учитывая те последствия, которые он может оказать на судьбу нашей апелляции, направленной в Верховный суд. Я уверен, что вы согласитесь со мной в том, что эта необычная мера заслуживает серьезного осмысления и что в ответ на нее необходимо предпринять соответствующие шаги».

Воскресенье, 30 августа

Получив официальное указание министерства юстиции, я написал Абелю:

«По нашему закону переписка для вас является привилегией, а не правом. Я не представляю себе каких-либо практических мер, которые можно было бы предпринять в связи с этим вопросом. Вынесенное решение явно основывается на предположении, что вы поддерживали связь с помощью какого-то шифра, и, на мой взгляд, не имеет смысла пытаться поколебать это убеждение».

В ответ Абель написал самое длинное письмо за все время — целых две страницы, — в котором энергично опровергал мысль о том, что он направлял информацию в Восточную Германию. В своем опровержении он обвинял власти в лицемерии и, как я полагал, сделал ряд здравых замечаний.

«Касаясь моей переписки, мне трудно быть объективным, поскольку, вполне естественно, мне больно потерять всякую связь со своей семьей. Я не могу не думать, что эта мера принята как дополнительное наказание сверх того, что мне назначено судьей.

Как вы пишете, для заключенного переписка с семьей является привилегией. Тем не менее переписка поощряется администрацией, и это отмечено в Тюремном уставе.