Читать онлайн «Сад Иеронима Босха». Страница 46

Он ничего не видел — и это на самом деле так. Он просто закрыл глаза — там, на границе. Он расплескался кровавым пятнышком по географической карте. Он стал ничем. Он видел лишь пустоту — никакого Бога, никакого рая или ада. Ничего. А потом он открыл глаза, точно после обыкновенного сна. И оказалось, что он лежит на диване в собственной московской квартире, а на комоде стоит его фотография с чёрной лентой поперёк нижнего правого угла.

Когда его могилу — прах этого бедняги был захоронен в Москве — раскопают джереминенавистники, они не найдут там ничего. Пустой гроб. Этого человека зовут Павел Космачёв. Пограничник, капитан. Русский офицер. Человек, которому суждено было стать новой вехой в распространении учения Джереми Л. Смита.

Слушайте: Марина Космачёва выступает в тысяче телешоу. В каждом она говорит практически одно и то же. «Джереми Л. Смит — это Бог. Это ангел. Это вселенская любовь».

Но Спирокки знает, что пик — это начало конца. Что альпинист, покоривший Чогори, вынужден спускаться. На спуске гибнет в два раза больше людей, чем при подъёме. Именно поэтому он хмурится, когда Джереми Л. Смит произносит фразу: «Он ждёт тебя дома».

В этот момент Марина рыдает, прижавшись к груди Мессии.

Кстати, Джереми видит у Марины рак матки. И устраняет его. Стирает, словно ластиком. Но об этом не знает никто, кроме самого Джереми.

Они подходят и подходят — длинная очередь из калек и убогих. И Джереми привычным жестом накладывает руки, привычно придаёт лицу выражение доброты и благости. Автоматическая реакция.

Кто-то в толпе кричит: «Прекратите это фиглярство! Долой фокусника!» Человек, у которого на месте культи только что выросла новая рука, проталкивается к крикуну и этой самой рукой бьёт его по лицу. Возникает драка. ОМОН лупит дубинками кого попало. Джереми смотрит на это и поднимает руки.

«Остановитесь».

Он говорит тихо, шепчет одними губами, как шептал Уне признания в любви. Но слышат — все. Вся толпа, каждый человек, от первого до последнего, слышит это слово. «Остановитесь». Этот голос звучит внутри каждого из них: он не касается их барабанных перепонок, их стремечек и наковален, он проходит прямо в сердце и звучит оттуда, поднимается изнутри и согревает. И они оборачиваются к нему — все оборачиваются. Дерущиеся и милиционеры, старики с плакатами «Долой Антихриста!» и служащие аэропорта — все смотрят на Джереми Л. Смита. А Джереми Л. Смит раскрывает свои объятия, точно хочет обнять всю эту толпу, всех этих людей, и говорит почти шёпотом:

«Сила — в любви. Не поднимайте руки друг на друга. Любите друг друга. В этом ваша сила, потому что все вы — дети мои, и я хочу воспитать вас в нежности и любви…»

Это тот самый второй момент, когда кардинал Спирокки падает на колени и склоняет голову. Первый — когда на Ватикан сыпалась манна небесная. Второй — теперь. Это второй случай, когда железная выдержка изменяет Спирокки, когда вера оказывается сильнее служения. Когда она перевешивает долг. И вслед за кардиналом на колени падают все. Джереми смотрит на них, простёртых перед ним, и направляется к выходу из зала. Это лучшая нота для окончания церемонии. Спирокки поднимается и следует за Джереми. Ноги едва держат кардинала.

Ленинградское шоссе перекрыто. «Бутылочное горлышко», в которое упираются москвичи, выезжая за МКАД, свободно. Лимузин Джереми мчится с огромной скоростью. Джереми Л. Смит не должен знать, что такое московские пробки. За много лет власти так и не удосужились расширить эту дорогу. Химки давно стали частью города — даже не окраиной, но дорога так и осталась узкой и неудобной.

Джереми смотрит на Москву. Он понимает, что никаких медведей здесь нет, разве что в зоопарке. Он видит титаническую рекламу компании BMW длиной в километр. Видит сверкающие стенды и современные здания из стекла и бетона. Он видит мегалополис таким, каким он и должен быть, — сияющим мельтешащим муравейником. Рим кажется Джереми крошечной деревенькой в сравнении с этим монстром. Даже Нью-Йорк меркнет перед столицей России. Джереми не бывал в Токио. Нужно слетать в Токио: он ещё больше.

Уже сейчас Джереми понимает, что Москва опустится перед ним на колени точно так же, как опускаются все другие города. Что элсмит на православных церквях станет не исключением, а нормой. Что Патриарх склонит перед ним голову и будет мести бородой пол. И самое странное — Джереми это неприятно. Сейчас ему не хочется этого пресмыкания. Ему хотелось бы просто пройтись по Москве, посмотреть на неё, на людей. Исцелить случайного нищего, а не специально подсунутого дауна, выбранного из тысяч и тысяч.

На самом деле Москва ещё даже не началась. Это просто предместья, микрорайоны, не ставшие официально частью спрута. Метро — это не признак Москвы, потому что оно выходит далеко за её пределы. Джереми ждёт, когда автомобиль приедет на Красную площадь. Так спланировано: Джереми должен пройти по ней пешком, войти в Кремль, и там его встретит Патриарх Кирилл III. Площадь перекрыли полностью ещё вчера.

Они проносятся по Ленинградскому проспекту и выезжают на Тверскую. Джереми смотрит на массивные здания, и они напоминают ему центр Нью-Йорка. Это неоклассицизм, о котором Джереми ничего не знает, но что-то шевелится у него внутри. Ему что-то нравится в этой стране, в этом городе, в людях на этих улицах.

Красная площадь оказывается именно такой, какой он и ожидал её увидеть. Огромное пустое пространство, мощённое брусчаткой. И храм Василия Блаженного. Ему показывали видеофильмы и фотографии. Он смотрит на это кошмарное, расписное, аляповатое сооружение и чувствует, что время крестов уходит в прошлое. Что на семи луковицах собора скоро появятся семь цветных элсмитов. Таких же расписных и уродливых. Завтра они поедут смотреть на московские храмы. Но это — завтра. Сегодня есть только этот чудовищный лубок, и Джереми говорит: я хочу внутрь, прямо сейчас.

«Нас ждут».

«Подождут ещё», — и Джереми выходит из машины, притормозившей перед собором. Он идёт прямо к храму, охрана не поспевает за ним, встречающие лица у въезда в Кремль смотрят на исчезающую в недрах собора фигурку. Джереми поднимается по крутым ступеням и внезапно понимает, что это музей, магазин для торговли сувенирами, а вовсе не то, что он ожидал. Внутри он не ощущает никакого величия, никакой благости. Торговцев из храма не убрали, потому что он входит в экскурсионную программу Джереми Л. Смита — возможно, ему захочется что-нибудь купить. Но Джереми не хочется.

Он подходит к первому прилавку. За прилавком — парень лет двадцати пяти. Он улыбается, боясь сморозить что-нибудь не то. Он специально обучен и предупреждён, но это ничего не гарантирует. Джереми склоняется над сувенирами — шкатулками и значками с видами Москвы, изображениями собора и Кремля, над серебряными крестиками, изготовленными в Китае, над расписными тарелками и поддельным палехом, над мягкими игрушками и ярко иллюстрированными книгами. Часть товара — под стеклом, часть — снаружи.

И тогда Джереми сметает на пол всю эту грязь, всю эту мерзость, и поднимает глаза на торговца, и кричит ему: «Вон из Храма!», — и парень стремглав скатывается по лестнице и исчезает. Джереми смотрит на остальные прилавки, и все эти бабушки и девушки бегут прочь, а Джереми голыми руками крушит витрины и разбрасывает по полу псевдоювелирные изделия и книги о Москве.

«Торговцам не место в Храме!» — говорит он. Именно говорит, а не кричит, но эти слова громовым раскатом проносятся по площади, по Москве, и вокруг лопаются стеклянные витрины и защитные стены, оберегающие свежеизготовленные иконостасы от рук туристов. Спирокки не может понять, что это — шоу из Библии или настоящее божественное вмешательство.

А потом понимает. Это война за паству. Это удар по тем, кто верит в своего, православного Бога. По тем, кто держит плакаты с надписью «Антихрист». Они ведь теперь поддержат Джереми, они скажут: да, вот он — новый Мессия. Мы ошибались, скажут они теперь. Джереми Л. Смит — наш новый пастырь. Веди нас, Джереми Л. Смит.

По полу катится поддельное яйцо Фаберже. Всё в осколках стекла. Руки Джереми — в крови. Как только он выйдет, кто-то бросится подбирать осколки с кровью Джереми Л. Смита — со священной кровью. Это разновидность реликвии — пузырёк с кровью Мессии. До такого Спирокки не додумался. Но теперь поздно брать это на вооружение.

Джереми оборачивается. Он тяжело дышит. За спиной Спирокки стоит Терренс О'Лири и внимательно смотрит на Джереми.

Джереми Л. Смит направляется к выходу из храма. Женщина-экскурсовод растерянно разводит руками: вряд ли он захочет смотреть на сохранившиеся фрагменты первоначальной кладки собора.

Джереми пересекает площадь. Его одежды развеваются. Он идёт к Спасской башне, его губы плотно сжаты, а за ним семенит его свита, его охрана, его лизоблюды и прислужники. Спирокки смотрит на Мавзолей Ленина и неожиданно ему приходит в голову, что Джереми может оживить даже вождя мирового пролетариата, эту мумию, официально охраняющую главный город огромной страны. Он может войти в усыпальницу, возложить руки на пуленепробиваемое стекло — и Ленин откроет глаза, сядет на своем столетнем ложе и хитро прищурится, как на многочисленных портретах. Спирокки мотает головой, чтобы отогнать глупые мысли.