Читать онлайн «Охота на Роммеля». Страница 56

На шестую ночь за нами приехали три грузовика из патруля лейтенанта Джеррарда (сам он в тот момент проводил разведку в тылу врага). Меня, Колли и Панча разместили в кузове их ремонтного грузовика. Отрядом командовал сержант Чэпмен — мой однофамилец. Он сказал, что в оазисе Джало находился перевязочный пункт, которым заправлял капитан Ловсон. Сержант Чэпмен оказался любителем Би-би-си. Он знал все последние новости. Восьмая армия взяла Дерну и Бенгази. «Харрикейны», принадлежавшие Королевским воздушным силам и нашим южноафриканским союзникам, вылетали теперь из Бенины — с того самого аэродрома, рядом с которым мы расстреляли итальянцев. Сколько же дней прошло с тех пор? Неужели двадцать? Немцы оставили Мсус и Соллух, Антелат и Аджедабию. К 10 декабря вся Киренаика уже находилась в британских руках. Приближалось Рождество!

Сержант Чэпмен рассказал, что Роммель отошел к старой линии обороны в Эль-Агейле. (Позже в Джало мы узнали, что он оставил ее 12 числа.) 288-я боевая группа была его тыловой охраной. Наши «друзья» взрывали мосты и минировали ущелья, пока Африканский корпус отступал к Триполи — главному порту их обеспечения.

Рассказы сержанта оставили у меня лишь смутные воспоминания. Но я понимал, что фронт переместился далеко на запад. Контрнаступление Роммеля уже не принималось в расчет. Следующим вероятным действием союзников могло стать либо наступление на позиции Оси в ложбине Зем-Зем восточнее Триполи, либо дальнейшее продвижение на запад через тунисскую границу к природному и рукотворному барьеру линии Марет. Это была та самая французская цепь укреплений, о которой нам говорил Дон Манро, когда мы в Дерне наткнулись на него и других военных корреспондентов.

Из-за болезненного состояния я не запомнил полевую карту. В моей памяти сохранилось только то, как я трясся и подскакивал в кузове трехтонного «Шевроле» 42-го года выпуска. На крюке рядом со мной висело 16-дюймовое запасное колесо, а рядом возвышался штабель ящиков с патронами калибра.303. Каждые четверть часа мне приходилось эвакуировать содержимое внутренностей. Поскольку грузовик останавливался раз в два часа, я выпросил для себя котелок вместо «утки» и немного влажных арабских газет для подтирки. Дождь лил с небес как из ведра. Панч, Колли и я не имели никакого прикрытия, кроме небольшого куска брезента, который мы закрепили над нашими головами для защиты от ветра. Панч страдал тем же недугом, что и я. Каждый раз, когда он начинал оправляться, меня проносило за компанию. А когда я гадил в котелок, он следовал моему примеру. Как мы ненавидели эту пустыню! Что бы мы только не отдали за чистые простыни и теплый гальюн!

Лучше всех держался Колли. Несмотря на свои болячки, он поддерживал нас как мог. Мы прозвали его Шерлоком за ту бесстрастную невозмутимость, с которой он раскуривал баскервилевскую трубку фирмы «Бэзил Ратбоун-Хаунд», прикрывая ее рукой от пронизывающего ветра.

Что я знал о Колли? Дома, в Новой Зеландии, если бы ветры судьбы благополучно донесли его туда, он ничем не отличался бы от других двадцати мужчин на церковной скамье в Собрании Бога. И вы вряд ли обратили бы на него внимание, когда он чинил бы свой «Нортон» для воскресной поездки. Но Колли был героем. Оплотом империи! По рангу наш патруль находился под моим подчинением, но именно он был его хребтом и горячим сердцем. Колли уважал меня. Для него я всегда являлся «сэром», «шкипом», «лейтенантом». Он скорее отрезал бы себе большой палец, чем назвал бы меня «Чэпом». Хотя я нисколько не обиделся бы на него за такое обращение. Если бы мы встретились за пинтой пива после окончания войны, он все равно называл бы меня шкипом. А затем ушел бы из бара такой же неуклюжей смущенной походкой.

В реальной жизни я никогда не познакомился бы с подобным человеком, если бы не стал постоянным клиентом его магазина или не столкнулся с ним лоб в лоб на дороге. Однако здесь мы стали ближе, чем братья. Я считаю великой честью, что служил рядом с ним. Ни один человек не мог быть благороднее и лучше его.

В Джало наша группа разделилась. Колли, Панч, Грейнджер, Олифант и Дженкинс остались там с Доком Ловсоном. Меня посадили на «Валентин» и отправили в Зеллу. Затем я на «бомбее» добрался до Мраморной арки, где располагался штаб Восьмой армии. Волнение и новизна обстановки пронесли меня через двухчасовое совещание, не оставив о нем почти никаких воспоминаний. После этого собрания я пошел покурить на лавку за штабной канцелярией, упал там в обморок и, судя по всему, был перенесен на носилках в госпиталь.

То медицинское отделение, в котором я провалялся несколько суток, состояло из четырех соединенных палаток. Оно являлось частью огромного палаточного госпиталя, который растянулся на акры по сырой пустыне вдоль дороги Виа-Бальбиа. Теоретически госпиталь предназначался только для офицеров содружества и британских вооруженных сил, но количество раненых (с обеих противоборствующих сторон) было таким большим, что медики прекратили какой-либо отсев. Когда шел дождь, носилки с вновь поступавшими искалеченными и умиравшими солдатами размещали под откидные полотнища палаток или просто складывали по три-четыре в высоту в санитарных машинах и грузовиках, которые привозили их в госпиталь. Внутри палаток пространство использовалось на все сто процентов: койки были составлены в островки два на четыре, с проходами вокруг них по периметру. За первые двадцать четыре часа на соседней койке слева от меня сменились три немецких офицера. Первые два лейтенанта имели фамилию Шмидт. Я прочитал это на белых бирках размером три на пять дюймов (у союзников они были синими), которые санитары прикалывали к одеялам. Вполне возможно, что клерки в регистрационном отделе назвали немцев Шмидтами примерно так, как в Англии поступают с Томми Аткинсами.[44] А звание лейтенанта им вписывали по той причине, что позже, когда солдаты умирали, в бумагах было проще написать «lt». В любом случае, ни один из Шмидтов не мог говорить, и они оба быстро скончались.

Третьего офицера звали Эрлих, что означало «почетный». Мы с ним общались на смеси немецкого и английского языков. До войны он работал лыжным инструктором и в 1936 году был членом олимпийской команды от округа Гармиш-Партенкирхен. Он объяснил мне разницу между «oberleutnant» (аналогом британского капитана) и «oberstleutnant» (эквивалентом подполковника). Я все время путался с этими званиями. Он, как и Стайн, служил командиром батареи. Пулеметная очередь, выпущенная из бреющего «Харрикейна», раздробила ему тазовые кости пулями.303 калибра.

— Мои кишки стать суп, — с печальной усмешкой сказал он.

Эрлих отдал мне бумажник и чековую книжку, попросив передать их его жене после окончания войны. Вместе с пищей нам выдавали по четыре сигареты «Кабестан» и по четыре пластинки жевательной резинки «Бишис». Эрлих предложил мне свой завтрак.

— Я все равно умирать до обед.

Когда немец задремал, ко мне подошел санитар. Он сообщил, что меня разыскивает офицер из полка камеронских горцев. Еще через минуту полог нашей палатки приоткрылся, и я увидел Джока. Первым делом он спросил, что меня свалило с ног. Услышав мой ответ о воспалении легких, Джок усмехнулся:

— Не так уж и плохо.

Я стал отцом! Роуз родила ребенка. Дочку! Джок не знал имя девочки. Он хотел отвести меня к своему грузовику. Но я не мог оставить Эрлиха.

— Парень, ты получил билет отсюда, — сказал Джок. — Я могу доставить тебя в Каир и даже в Хайфу. Не разыгрывай из себя героя, ладно?

Он выглядел откормленным и ухоженным. Джок служил теперь в штабе дивизии. Он принес стул, сделанный из канистры, и присел у края моей койки. О Роуз он знал только то, что с ней и с ребенком все в порядке. Джок получил от нее поздравительную телеграмму (а там дозволялось только пятнадцать слов). Ни телефонных звонков, ни фотографий.

Он достал флягу и сказал:

— Прикинь! Я стал дядей!

Мы отметили наш новый статус.

— Ты прекрасно выглядишь, Джок.

Он обращался со мной как с родственником. Его визит был ограничен временем. Он приехал в госпиталь, чтобы разыскать раненого офицера из их полка. Выискивая по спискам этого человека, Джок наткнулся на мою фамилию. Он сказал, что может потянуть за ниточки и вытащить меня отсюда — и даже устроить на санитарный корабль.

— Пневмония позволит тебе провести две недели в гостинице «Леди Лэмпсон» на Ниле, а затем ты получишь месячный отпуск для восстановления сил. Подумай, как обрадуется Роуз! Ведь ей так хочется увидеться с тобой.

Я расспросил его об успехах Восьмой армии. Джок подтвердил мои сведения о линии Марет. Сейчас середина декабря, сказал он. К февралю Роммель завершит создание оборонительных сооружений в Тунисе в районе Габеса и Сфакса. Их защищала линия Марет. Если бы я был здоров, меня отправили бы в старый танковый полк и послали в наступление, которое, похоже, станет настоящей мясорубкой. Джок сказал, что постарается вытащить меня отсюда для штабной работы. А если это не удастся, он найдет мне какую-нибудь должность в тылу — подальше от фронта.