Читать онлайн «Вознесение : лучшие военные романы». Страница 114

Остатки гвардии, как черный, истерзанный бурей ком, ворвались в ночное село. Одноглазый Махмуд внес Басаева в пустующую, нетопленую больницу. И пока искали по домам, поднимали с постелей врачей, подталкивая автоматами, торопили к больнице, Махмуд вкалывал в безвольную, с опавшими венами руку командира шприц обезболивающего наркотика. Верка прикладывала наполненное снегом полотенце к перелому ноги, как безумная причитая:

— Миленький мой, любименький!.. Да что они с тобой понаделали!..

Басаев сквозь дурман наркотика чувствовал ноющую, не имеющую источника боль, в которую, как в глубокую воду, было погружено его тело. Слышал причитания Верки, благодарный за этот бабий вой. Повторял едва слышно:

— Все будет нормально!.. Мы их, как собак, постреляем!..

Явились испуганные врачи и медсестры. Принесли из других палат, запалили десяток керосиновых ламп. Операционная озарилась, словно в ней вспыхнуло электричество. Жители разбуженного села изумленно смотрели, как ярко пылают окна больницы и вокруг тесным кольцом стоит охрана с оружием.

— Нет лекарств… — сказал худой, с затравленными глазами врач. — Нет анестезии… Нет ампул с кровью… Боюсь оперировать… Возможна гангрена…

Махмуд поднес к его рту тяжелый пистолет Стечкина и, мерцая красным налитым оком, сказал:

— Сделаешь, как учили…

Пылала печь, наполняя операционную теплом и чадом. Поставленные высоко, сияли лампы. Басаева раздели, совлекли мокрую, изрезанную осколками одежду, сбросили с изувеченных ног бахилы. Он лежал голый, с дрожащим животом, иссеченный порезами, с полуотломленной ногой, высоко задрав кадык и черную свалявшуюся бороду. Сестры омывали теплой водой раны, кидали в ведро розовые тампоны. Верка смотрела на вздрагивающий живот с грязным пупком, на волосатые ноги, которые любила целовать, прижимаясь щекой к теплой твердой стопе. Чувствовала дурной запах пота и крови. Шептала:

— Господи, Христе Боже, спаси его!.. Всю жизнь тебе буду молиться!..

Басаев видел пылающие над головой стеклянные лампы, врача в маске, блестящие, окутанные паром инструменты. И в наркотическом дурмане ему казалось, что он лежит в мечети, сияют светильники, развешены по стенам литографии с изображением священного камня Каабы, минаретов Медины, и на раздвоенном, как жало змеи, клинке начертана премудрость пророка. Белобородый, в зеленых одеяниях мулла склоняется над ним и читает большую книгу, перевертывая страницы с нарядными узорными буквицами. И это книга его жизни, записанная мудрецом.

Они с отцом чистят в саду арык, мотыгами углубляют русло, пускают воду к цветущей корявой яблоне, вода сверкает, омывает морщинистый ствол, и отец устало улыбается, кладет коричневую древовидную руку на его детскую голову. Русская баба в белой больничной рубахе с огромным животом лежит на полу, у ног автоматчика, ее веснушчатое, с растрепанными волосами лицо, она кричит, задирает рубаху, обнимает вздувшийся, ходящий ходуном живот с лиловой полосой пигмента. Голубое, с прозрачной студеной дымкой ущелье, слюдяная змейка реки, и орел, раскрыв глазированные блестящие крылья, парит в воздушных потоках, и ему хочется стать орлом, опереться крыльями на огромный, уходящий в глубину столб синего воздуха. Песчаный откос, поросший осенним кустарником, на дороге горит колонна, ее забрасывают куделями дымных гранат, добивают из пулеметов, и грузовик с брезентовым кузовом, охваченный пламенем, медленно падает в пропасть, в кабине обомлелое, с раскрытым ртом лицо солдата. Танцы в горном селе, женщины в долгополых платьях, мужчины в белых курчавых папахах, за столом родня и соседи, блюда с золотым виноградом, и он так любит этот стол, и резную листву виноградника, и далекую, с белой вершиной гору, и материнское, с грустными глазами лицо. Атака в горном ущелье, он карабкается в колючих кустах, матерится, подгоняя вперед атакующих, и друг Илияс оглянулся на него с веселой улыбкой, качнул стиснутым в кулаке автоматом. Он стоит, опершись на посох, смотрит с горы на белых недвижных овец, на дорогу под низким солнцем, по которой удаляется женщина в красных одеждах, и больная и сладкая мысль, что это уже было однажды — и зеленые холмы, и овцы, и пыльная, согретая солнцем дорога, и одинокая женщина в красных одеждах. Русские пленные у кирпичной стены, обгорелые и контуженые, грохот близкого боя, и маленький рыжебородый Адам ждет его кивка и команды, проводит по стене пламенеющим дулом, осыпая и заваливая пленных.

Белобородый мулла в зеленых одеяниях перестал читать. Воззрился, вопрошая, что вычеркнуть из книги, а что оставить, чтобы оставшееся он мог взять с собой на небо. А он не может ответить, все переплелось в его жизни, срослось корнями и кроной, пронизано светом и тьмой. Мулла приближает к нему раздвоенный, с начертаниями Пророка меч, вводит в плоть, рассекает надвое его жизнь, отделяя добро и зло, и такая страшная боль, такой звериный рык.

Хирург в зеленом облачении, с белой марлевой повязкой, пилил ему ногу визгающей блестящей пилой. Одноглазый Махмуд навалился на плечи Басаева, удерживал ходящее бурунами тело. Верка держала в ладонях окровавленную, с черными пальцами стопу, которую так любила ласкать. Басаев хрипел на операционном столе, крутя лысым черепом с набухшими синими венами:

— Буду жить!.. Русских сук постреляю!.. Арби, я — Первый, ответь!..

Верка над ним голосила.

На подмосковной даче, среди огромных заснеженных елей, в голубых мягких сумерках горели просторные золотые окна. Укрытая бором, окруженная влажными пышными сугробами, в стороне от Успенского шоссе, откуда не долетали звуки проносящихся лимузинов, усадьба принимала гостей. Голодные, предвкушая угощение, уповая на важные и интересные встречи, гости оставляли на очищенной автомобильной стоянке свои «мерседесы», «вольво» и джипы с охраной. Сопровождаемые слугами в серебряных галунах, шли на крыльцо, вдыхая по пути сладкий прохладный воздух, сбрасывали свои пальто, норковые и песцовые шубы на руки привратников. Ступали в гостиную, где их принимал хозяин виллы Парусинский, влиятельный банкир, властный и тонкий политик, владелец телевизионных компаний, газет, нефтяных концернов, алюминиевых и сталелитейных предприятий, приближенный к сокровенным центрам власти. Приветливый, не переставая улыбаться, пожимал руки друзьям, нежно целовал пальцы их женам, был без галстука, с распахнутым воротом, в мягком джемпере. Болезненный на вид, сгорбленный, заметно лысеющий, с неопрятными клочками волос на восковом желтом черепе, он был ярок в речах, подвижен, ласково и зорко блистал черными умными глазами. На его пальце, покрытом черными волосками, блистал золотой перстень с тяжелым алмазом. Каждый, кому он пожимал руку, на секунду попадал в сверкающие лучи, получал сладкий ожог, словно хозяин прижимал драгоценный алмаз ко лбу вошедшего, оставляя невидимый сверкающий оттиск.

На вилле был «вечер открытых дверей», как в шутку объяснял свои приглашения Парусинский. Сюда без всякого повода, а лишь для того, чтобы пообщаться и повеселиться, сзывались влиятельные и известнейшие люди Москвы, каждый из которых был значим и почитаем в определенном кругу московской знати. Был «агентом влияния», как весело шутил Парусинский. Это влияние было необходимо использовать в канун президентских выборов, чтобы согласованной в этих кругах кандидатуре, принятой в результате множества переговоров, обещаний, посулов, была оказана на выборах широкая поддержка. Представители деловых кругов, художники и артисты, военные и разведчики, церковные иерархи и журналисты, каждый находя свой личный и групповой интерес, должны были поддержать человека, которого уже выбрал Парусинский и который обещал посетить сегодняшний вечер.

Гости, беседуя, обмениваясь новостями и сплетнями, разошлись по широкой деревянной гостиной, в которой жарко пылал камин, горели узорные светильники и за огромными, во всю стену, окнами синели сумерки, лежали на древних черных елях пласты свежего снега, и в деревьях, удаляясь вдоль расчищенных тропок, туманились, словно белые луны, шаровидные фонари.

Хозяин расхаживал среди гостей, улыбаясь, раскланиваясь, почти не вмешиваясь в разговоры, давая этим разговорам завязаться, сплестись в тесную ткань, чтобы гости ощутили себя частью единого сообщества, связанного дружбой, интересами, близким будущим, где каждый найдет свое блистательное место, окружая нового властителя. Его приезд ожидался, каждый гость нет-нет да и взглядывал на парадную дверь, не появится ли там маленькая ладная фигура загадочного, стремительно вознесшегося человека.

Парусинский любовался гостями, как мастер любуется своими изделиями. Гостиная, обитая сухим душистым деревом, светильники, со вкусом развешенные под толстыми потолочными балками, камин, сложенный из гранитных, слабо отесанных валунов, с чугунной решеткой, за которой пылало несколько огромных поленьев, — все это напоминало ему декорации, среди которых двигались большие, в рост человека, куклы, искусно сконструированные средневековым механиком, облаченные в пиджаки и бальные платья, с лицами телесного цвета, с моргающими глазами и говорящими ртами. Однако внутри, под одеждами, были спрятаны колеса, рычаги, маленькие шестерни, металлические мембраны с записанными звуками, пружины, нуждавшиеся в постоянном подкручивании. И если Парусинский видел, что какая-нибудь беседующая группа умолкала, в ней кончались темы или назревало разногласие, он тут же подходил, вставлял несколько острых фраз, давал разговору иное, дружелюбное направление. Подкручивал в изделии ослабевшие пружины. Бросал на каждого пучок разноцветных алмазных лучей, восполняя этим облучением невидимые батареи, вмонтированные в каждую говорящую и думающую куклу.