Читать онлайн «Война от звонка до звонка. Записки окопного офицера». Страница 44

Но вот из-за леса на изгибе реки показалась огромная льдина, на которой красовалось некое ярко раскрашенное сооружение. Раньше нас его заметили немцы и почему-то открыли по нему бешеный огонь из минометов и огнеметов. Но огнеметы не доставали до сооружения, а мины рвались вокруг, не причиняя никакого вреда. Движимые любопытством, на берег сбегалось все больше и больше немцев, в бинокль мы хорошо видели, как они целыми толпами бежали к берегу от самой деревни Зеленцы. На нашем клочке берега, зажатом с обеих сторон немцами, собралось тоже немало любопытных. Минут через сорок льдина медленно подплыла к нам, и мы четко рассмотрели плывущее сооружение.

На льдине плыла виселица. А на виселице болталось чучело Гитлера. Гитлер был вполне экипирован — всеми атрибутами фюрера. Неизвестный художник с ярким мастерством изобразил его в парадной форме штурмовика, только без головного убора. Костюм был коричневого цвета. Сапоги лакированные. На груди — Железный крест со сверкающей белой обводкой. И подпоясан по форме, подтянутый, как на параде. С головы, закрывая половину правого глаза, свисала черная, как смоль, редкая, но жесткая прядь волос. Толстая веревочная петля, как галстук, сдавливала шею, от чего глаза вылезли из орбит и сверкали на солнце страшными бельмами. Огромный красно-синий нос алкоголика торчал кверху, а широкий, как лопата, язык такого же цвета свисал по груди, достигая концом кобуры парабеллума. На рукаве красовалась фашистская свастика в черно-красном обрамлении. Над виселицей на большом полотнище крупными буквами по-русски и по-немецки значилось: «Гитлер отправляется в поход на Москву». Впечатление дополнялось еще и тем, что в этом месте река действительно поворачивала прямо на восток в направлении Москвы. Так что и само произведение, и курс движения персонажа были поистине красноречивы.

Солдатские шутки! Хохот! Смеялись до боли в животе! Только теперь мы поняли, почему немцы открыли такой бешеный огонь из минометов и огнеметов. Они не хотели, чтобы этот немецкий символ увидели мы! Им это крайне не нравилось! Они так хотели его уничтожить! Но не смогли! Когда чучело проплывало мимо нас, мы тоже открыли по нему огонь, но уже не из минометов и огнеметов, а из пистолетов и винтовок. Кто метил в лоб, кто в глаз, а кто в открытый рот.

Боевая подготовка

Ледоход закончился. На левом берегу вода поднялась в уровень с кручами, а кое-где даже выплескивалась через них. Правый же берег напротив нашего плацдарма был затоплен на огромном пространстве. Нераспустившийся еще лес стоял наполовину в воде, а деревни Черницы и Мелехово по обоим берегам дельты Пчевжи, казалось, плавали в воде, как китайские джонки.

Ожидая нападения, мы продолжали укреплять и совершенствовать свою оборону. В целях введения в заблуждение воздушного наблюдателя противника мы соорудили на видном месте ложные огневые позиции с макетами пушек, направленных в сторону противника. В интересах живучести наземной связи со штабом дивизии связисты протянули в разных местах через реку шестнадцать воздушных линий связи и два подводных кабеля. Для перевозки оружия, боеприпасов, продовольствия и эвакуации раненых в одном из наиболее глубоких ручьев, далеко уходившем в лес, укрыли более тридцати лодок и баркасов. Все огневые средства обороны были всегда на боевом взводе. Все места возможного накопления противника пристреляны. В ожидании нападения боевой гарнизон жил напряженной жизнью.

А противник все молчал

Но вот двадцать шестого апреля над нами появилась «рама» — воздушный разведчик противника. Она кружилась на большой высоте с раннего утра до позднего вечера. Однако у нас все было укрыто, замаскировано, и ничто не выдавало нашего расположения, наших позиций и наших коммуникаций. Бревенчатая дорога, шедшая через болото, ежедневно маскировалась свежим мхом. Во время полета «рамы» специальным приказом запрещалось всякое движение на открытых местах, тщательнее маскировались все огневые средства, кроме ложных.

Вокруг лжепозиций приказывалось устраивать движения, которые демонстрировали бы активную подготовку к обороне: периодически подвозить от переправы к лжебатареям пустые ящики и укладывать их в штабеля (после ухода «рамы» ящики увозили обратно, а при ее появлении вновь привозили и укладывали в штабеля); возле ложных батарей периодически устраивались учебные тренировки. Словом, делалось все, чтобы ввести противника в заблуждение, дезориентировать его и не позволить получить о нас хотя бы приблизительное представление. Враг не должен знать ни нашего расположения, ни нашей системы обороны, ни наших коммуникаций — так был воспитан весь наш боевой гарнизон.

Наконец вода постепенно стала спадать, и освободившаяся земля начала покрываться зеленью. Осевший после половодья тонкий слой ила засох на поверхности гончарной коркой, закрыв собой солнце, и, кажется, сознательно стремился удушить молодые ростки. Но тщетно! Набираясь сил, они дружно подпирали корку снизу, прокалывали или опрокидывали ее вверх тормашками и все росли и росли.

Закончилось и половодье. А немцы все молчали. Но появление «рамы» над нашим плацдармом было зловещим. Всем был ясно, что немцы фотографируют наш плацдарм, стремясь разгадать наши силы, нашу систему обороны и наши коммуникации. И если на плацдарме все тщательно укрывали и маскировали, то дивизионные артиллеристы, снявшись с плотов, вытянули свои огневые вдоль правого берега, не позаботившись об их маскировке: они расположили свои огневые на открытых полянах вдоль дороги и отсюда готовились нас поддерживать.

В последних числах апреля меня отозвали с плацдарма, не прислав никого взамен.

В политотделе дивизии

В политотделе дивизии я не был месяца два и обнаружил здесь некоторые изменения. Мой друг, Страхов Михаил Васильевич, был назначен комиссаром в стрелковый батальон, на его место прибыл новый инструктор по фамилии Рак. Внешне он был похож на запорожского казака времен Богдана Хмельницкого: среднего роста, плотный в телосложении, немолодой, но красивый мужчина; черные, как смоль, усы его низко свисали почти до подбородка, подчеркивая национальную принадлежность, но говорил он на чистом русском языке и без акцента.

Появился в нашем политотделе и новый заместитель начальника вместо бывшего заместителя товарища Громова, у которого оказалось что-то не в порядке с партийной дисциплиной, в силу чего он очутился не у нас в политотделе, а в партизанском отряде. Прибывший носил звание старшего батальонного комиссара, но фамилии его и тем более отчества я так и не запомнил. Зато его комплекцию, его характер, манеры и поведение я запомнил очень хорошо. Это был сравнительно молодой, но уже обрюзгший человек, с отвисшим животом и одышкой. Говорили, что до мобилизации на фронт он работал секретарем горкома в каком-то провинциальном городишке. При первом же знакомстве он произвел на меня весьма неприятное впечатление: здороваясь, он почему-то брезгливо смотрел в сторону.

В политотдельской семье он не прижился. Все время своего пребывания в политотделе он постоянно держался чужаком. Никто из работников политотдела не питал к нему уважения. Зато насмешек было хоть отбавляй. Да и не смеяться над ним было невозможно. Например, все мы знали, что на передовых позициях он никогда не был, но зато делал вид, что «эта передовая» его просто замучила. Уходя из политотдела, он всегда громко объявлял, что идет на передовые позиции, но, обойдя один-два командных пункта, он, как правило, оказывался в тылу одного из полков и, отсидевшись там два-три дня, приходил обратно. Он видел нас, пришедших с передовой, еще не успевших привести себя в порядок, — и сей заместитель, возвращаясь в расположение штаба дивизии, всегда вымазывал сапоги до самого верха грязью, добавляя к этому часть брюк и часть шинели, и именно в таком затрапезном состоянии старался показаться начальству и возможно большему количеству работников штаба и политотдела. Затем он заходил в общую землянку политотдела и, обязательно грубо согнав кого-нибудь со стула, тяжело опускался на его место всей своей тушей и долго сидел, тяжело отдуваясь. Увидев кого-то из инструкторов, он пальчиком подзывал его к себе и подолгу допрашивал: где был, что делал, какие происшествия расследовал, что видел или слышал, кто герои ЧП, фамилии стрелков и офицеров... Все это он тщательно записывал в свой блокнот, выдавая затем эти данные за свои собственные, им самим добытые на передовых позициях.

Правда, надолго он у нас не задержался. После первого же партийного собрания его немедленно куда-то откомандировали.

Не встретил я в политотделе и Вашуры Петра Ильича. Его выдвинули заместителем начальника политотдела другой дивизии, а секретарем дивизионной партийной комиссии теперь стал бывший командир батальона связи майор Матвеев. Это был средних лет человек, на вид лет тридцати-тридцати пяти. Грамотный офицер-связник, он неплохо ориентировался и в общественно-политических делах. Я его хорошо знал главным образом потому, что в период формирования дивизии служил в его батальоне политруком роты связи. Майор Матвеев был человеком осторожным и крайне сдержанным, он не всегда мог высказать открыто свою точку зрения, независимую от начальства. Впрочем, этот недуг, кажется, свойственен большинству военных, но этим никогда не грешил его предшественник Вашура. Вместе с тем Матвеев выгодно выделялся своими деловыми и политическими качествами из среды других офицеров и как нельзя лучше подходил к должности секретаря дивизионной парткомиссии.