Читать онлайн «История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим». Страница 98

Внук мой может мне заметить, что я хотел посвятить эту главу сочинителям, однако же весьма значительно удалился от их общества. Из всех сочинителей, которых мне довелось встречать, приятнейшими были доктор Гарт и доктор Арбетнот, а также мистер Гэй, автор "Тривии", добрейшей души человек, отличный собутыльник и ценитель удачной шутки. Знавал я и мистера Прайора, и он всегда напоминал мне глиняный горшок, который плывет по реке среди увесистых чугунов, весь дрожа от понятного страха, как бы ему не разбиться. Я встречал его и в Лондоне и в Париже, где он являл довольно жалкую фигуру на утренних приемах у герцога Шрусбери, не имея достаточно смелости, чтобы держать себя соответственно тому высокому званию, которое снискали ему его бесспорный ум и талант, писал льстивые письма государственному секретарю Сент-Джону и постоянно тревожился о своем серебре, и о своем положении, и о том, что станется с ним, если его партия окажется не у власти. У Бэттона случалось мне встречать и знаменитого мистера Конгрива, в ту пору превратившегося уже в величественную развалину, но всегда пышно разряженного и мужественно сносившего свою жестокую подагру и почти полную слепоту.

Великий мистер Поп (чудодейственный гений которого для меня выше всяких словесных похвал) был в ту пору еще молод и редко являлся в общественных местах. Театры и кофейни тогдашнего Лондона постоянно были переполнены сочинителями, модными острословами, просто светскими щеголями, которых "nunc prescribere longum est" {Теперь некогда описывать (лат.).}. Но из них едва ли не самым блистательным показался мне встреченный мною лет пятнадцать спустя, в последний мой приезд в Англию, молодой Гарри Фильдинг, сын того Фильдинга, с которым мы вместе служили в Испании, а потом и во Фландрии, положительно затмевавший всех веселостью и остроумием. Что же до знаменитого доктора Свифта, то о нем я могу лишь сказать - "vidi tantum" {Видел я только (лат.).}. Все эти годы, вплоть до смерти королевы, он пребывал в Лондоне и являлся во многих общественных местах, где мне и приходилось видеть его; он также не пропускал ни одного воскресного приема при дворе, и вашему деду раз или два указывали на него там. Будь я вельможей с громким именем или с звездою на груди, он непременно искал бы знакомства со мной. Бывая при дворе, почтенный доктор никого не замечал, кроме сильных мира сего. Лорд-казначей и Сент-Джон звали его запросто Джонатаном, расплачиваясь этой дешевой монетой за все услуги, которые он им оказывал. Он писал для них памфлеты, дрался с их врагами, рассыпал в их защиту брань и удары, и все это, нельзя не признать, с отменным жаром и искусством. Ныне, говорят, он помутился в уме и позабыл свои обиды и свою ненависть к человечеству. Он и Мальборо всегда представлялись мне двумя величайшими людьми нашего века. Здесь, в тишине наших лесов, я читаю написанные им книги (кто не знает их?), и передо мною встает образ поверженного и одинокого исполина, Прометея, терзаемого коршуном и стонущего от боли; Прометеем рисуется он мне, однако в день первого моего знакомства с ним исполин вылез из наемного портшеза на Полтри, и пьяный слуга-ирландец доложил о нем, выкрикивая во всю глотку имя его преподобия, в то время как господин еще доругивался у подъезда с носильщиками. Я не питал симпатии к мистеру Свифту и слышал немало россказней о нем, о его отношении к мужчинам и обращении с женщинами. Он мастер был льстить сильным и угнетать слабых; и мистер Эсмонд, который в ту пору был помоложе и погорячей, нежели сейчас, проникся твердой решимостью, если случится когда-либо повстречать этого дракона, не испугаться и не бежать от его огнедышащей пасти.

Многообразны силы, движущие поступками человека, и у каждого свои причины, которые одного толкают на безрассудства, а другого на подвиг. Был однажды у Эсмонда приятель, поручик ирландец из полка Хэндисайда, славный малый, который столько задолжал полковому маркитанту, что принялся ухаживать за его дочерью, рассчитывая таким путем погасить свой долг; в битве при Мальплакэ, гонимый желанием избавиться и от кредиторов и от девицы, он с такой яростью врезался в гущу французов, что тут же получил повышение в чине; и, выйдя из боя капитаном, принужден был все-таки жениться на дочери маркитанта, которая вместо приданого принесла ему погашение долга ее отцу. Чтобы спастись от векселя и брачного контракта, бедный Роджер кинулся на неприятельские пики и, не встретив желанной смерти, вновь угодил из Сциллы в Харибду. Наш великий герцог в этой же битве сражался не против французов, а против английских тори и рисковал собственной жизнью и жизнью своих солдат не для блага родины, а ради своих чинов и денежных выгод, да еще из страха перед женой, единственным в мире существом, которого он боялся. Я беседовал со многими солдатами своей роты (во время войны мы то и дело получали пополнения из деревенских парней, сменивших плуг на саблю), и оказалось, что добрая половина из них очутилась под боевыми знаменами из-за женщины; одного бросила жена, и он с горя надел военный мундир; другой, напротив, сам бросил девушку и бежал от нее и от приходских властей в походную палатку, где закон был против него бессилен. Да что множить примеры: ни одному из сыновей Адама и Евы не избежать того пути любви и страданий, на который впервые ступили их отец и мать. О внук мой! Близится к концу рассказ о той поре моей жизни, которую я провел среди великих людей и событий Англии и Европы; лета мои перешли предел, положенный иудейским песнопевцем, и я говорю тебе: все мои радости и несчастья происходили от женщины; и так будет и с тобой, когда настанет твой час. Женщина сделала из меня солдата, женщина толкнула потом на путь политических интриг; и пожелай она, чтобы я ткал шелк для ее нарядов, я, вероятно, делал бы и это; все помыслы мои принадлежали ей. У каждого мужчины бывает в жизни своя Омфала и Далила. Моя забавлялась мною на берегах Темзы, в доброй старой Англии; ты, быть может, повстречаешь свою у истоков Раппахэннока.

В угоду одной женщине я сначала искал боевой славы, а потом стремился отличиться на литературном или политическом поприще, точно так же как в угоду другой я готов был надеть пасторское облачение и белый воротник и не сделал этого лишь благодаря вмешательству судьбы. И сдается мне, то, что было сказано о солдатах роты капитана Эсмонда, можно приложить ко всем мужчинам на свете; если проследить путь каждого в жизни, непременно найдется женщина, которая или висит на нем тяжелым грузом, или цепляется за него, мешая идти; или подбодряет и гонит вперед, или, поманив его пальцем из окна кареты, заставляет сойти с круга, предоставив выигрывать скачку другим; или протягивает ему яблоко и говорит: "Ешь"; или вкладывает в руку кинжал и шепчет: "Убей! Вот перед тобой Дункан, вот венец и скипетр!"

Старания вашего деда на политическом поприще увенчались большими успехами, нежели на литературном; питая личную вражду к великому герцогу как за собственные обиды, так и за оскорбления, нанесенные его генералу, и будучи осведомлен в военных делах более, нежели иные сочинители, никогда не нюхавшие другого дыма, кроме табачного дыма в кофейне Уилла, он мог принести немалую пользу делу, которому решил себя посвятить, иначе говоря, мистеру Сент-Джону и его партии. Но ему противен был бранчливый тон, в который охотно впадали некоторые сочинители из лагеря тори, - доктор Свифт, например, не задумывавшийся подвергать сомнению прославленное мужество герцога Мальборо и даже его талант полководца; и писания мистера Эсмонда (хотя, разумеется, они не могли вредить герцогу в глазах народа так, как это делали злобные нападки Свифта, искусно рассчитанные на то, чтобы очернить его и унизить) не проигрывали в силе оттого, что в них открыто и честно говорилось обо всем, о чем автор хотел и почитал себя вправе говорить не таясь, ибо не носил более военного мундира, и оттого, что он, обличая себялюбие и жадность главнокомандующего, всегда отдавал должное его удивительному бесстрашию и боевому искусству.

Как-то раз полковнику Эсмонду, только что написавшему статью для "Почтальона", одной из торийских газет, случилось быть в рядах, так как госпоже Беатрисе понадобилась пара перчаток или, может быть, веер, и, находясь поблизости, он зашел к типографщику, чтобы выправить корректуру (статья была о Бушене, о которой весь город говорил целых два дня, покуда приезд итальянского певца не доставил новой пищи для разговоров). В это же время туда явился доктор Свифт со своим слугою-ирландцем, который постоянно шагал перед портшезом своего господина и весьма важно выкрикивал его имя.

В ожидании типографщика (жена отправилась за ним в соседнюю таверну) мистер Эсмонд занимался тем, что рисовал солдата верхом для забавы сынишки типографщика, хорошенького и невероятно грязного мальчугана, которого мать оставила на его попечение.

- Вы, верно, издатель "Почтальона", сэр? - спросил доктор скрипучим голосом, слегка гнусавя на ирландский манер; из-под мохнатых бровей уставилась на полковника пара очень ясных голубых глаз. Он был довольно тучен, с двойным подбородком и землистым цветом лица. На нем была поношенная сутана, потрепанная шляпа криво сидела на его черном парике; он вытащил из кармана огромные золотые часы и сердито взглянул на них.