Читать онлайн «Виргинцы (книга 2)». Страница 80

Глава LXXVIII

Пирам и Фисба

Много лет спустя, роясь дома в старых бумагах, я наткнулся на заклеенный пакет, надписанный хорошо мне знакомым аккуратным почерком моей матери: "Апрель, 1760. Из Лондона. Чудовищное письмо моего сына". Я сжег этот снова попавший ко мне документ, не желая, чтобы печальная истерия семейного разлада сохранилась в анналах нашей семьи, где она могла попасться на глаза будущим Уорингтонам и послужить непокорным сыновьям примером семейною бунта. По тем же причинам уничтожил я и послание, отправленное ко мне моей матерью в эти дни тирании, мятежа, взаимных попреков и обид.

Обезумев от горя в разлуке с моей любимой и не без основания считая миссис Эсмонд главной виновницей всех постигших меня на земле страданий и бед, я послал в Виргинию письмо, которое, не отрицаю, могло бы быть более сдержанным, хотя я всеми силами старался держаться почтительного тона я проявлять, елико возможно, самое большое уважение. Я писал, что мне неизвестно, какими побуждениями руководствовалась матушка, но я возлагаю на нее ответственность за мою исковерканную жизнь, ибо она сочла возможным вполне умышленно ее омрачить и сделать несчастной. Она послужила причиной разрыва между мной и невинным, добродетельным созданием, чье счастье, все упования и даже самое здоровье погублены вмешательством госпожи Эсмонд. Теперь сделанного, увы, не воротишь, и я не собираюсь выносить приговор виновнице, ибо она держит ответ только перед богом, но вместе с тем я и не намерен скрывать от нее, что она нанесла мне такую страшную, такую смертельную рану, что ни она, ни я до конца наших диен не сможем ее уврачевать; узы моей сыновней преданности отныне порваны, и я уже никогда не сумею быть, как прежде, почтительным и послушным ей сыном.

Госпожа Эсмонд ответила мне исполненным достоинства письмом (ее эпистолярный стиль всегда был образцом изящества). Она не позволила себе ни единого резкого слова, ни единого упрека, но холодно дала мне понять, что только грозному суду господнему она дает право разрешить наш спор и только от него ждет указаний и со всем смирением готова принять приговор, который будет вынесен ей как матери. Способен ли я как сын также нести ответственность за свои поступки и готов ли я предстать перед Великим Судией, когда он призовет меня к ответу и спросит: как чтил отца и мать свою, как выполнил свой долг но отношению к ним. О, popoi {О, горе (греч.).}, мой дед приводит в своих, мемуарах строку из Гомера, где говорится о том, как во всех наших бедах и печалях мы всегда стараемся заручиться расположением богов. Когда наша гордыня, алчность, корыстолюбие или властолюбие, воздействуя на наши чувства, влекут нас к желанной для нас цели, разве мы не докучаем небу, взывая о помощи? Разве в нашем великом американском споре не взывали обе стороны к небесам, как к справедливому судне, не пели "Те Deum" за победу и не выражали крайне смелой уверенности в том, что правое дело победит? И если Америка победила, значит ли это, что она была права? В таком случае надо полагать, что Польша была неправа, поскольку она потерпела поражение?.. Я позволил себе это отступление, пустившись в рассуждения о Польше, об Америке и бог весть еще о чем, но мысли мои по-прежнему об этой маленькой женщине, которой более нет на свете и которая докучала богу словами его же Священного писания по той единственной причине, что сын ее пожелал заключить неугодный ей брак. Мы молим, мы проклинаем, мы падаем ниц, мы испрашиваем благословения, мы вопим, требуя вынесения приговора согласно закону, а в этом огромном мире все продолжает идти своим путем; мы домогаемся, мы страждем, боремся; мы ненавидим, безумствуем, проливаем жгучие слезы, смиряемся с судьбой; мы состязаемся и побеждаем, состязаемся и терпим поражение; мы уходим в небытие, и другие борцы сменяют нас на арене жизни; отмеренные нам дни сочтены, для нас наступает ночь, а над миром загорается новая заря, но она светит уже не нам. Копию моего письма госпоже Эсмонд, в коем я оповещал ее о своем бунте и отказе повиноваться (кажется, я немало гордился этим документом), я показал мистеру Ламберту; мне хотелось, чтобы он понимал, в каких отношениях я нахожусь с моей матушкой и насколько я тверд в своем решении рассматривать свою разлуку с Тео как вынужденную, какие бы ни были пущены в ход угрозы, какими бы карами мне это ни грозило. Если мне представится хоть малейшая возможность снова увидеться с ней, я ею воспользуюсь. Слову, данному мною ей in saecula saeculorum {На веки вечные (лат.).}, я буду верен до конца своей жизни. Я дал мистеру Ламберту понять, что и дочь его в такой же мере связана своим словом, данным мне, и, конечно, ее добрый отец понимал это и сам. Он мог разлучить нас — но это было бы равносильно тому, чтобы дать ей выпить яду: это нежное, послушное создание покорно приняло бы от него яд и скончалось, но и смерть, как и разлука, были бы в равной мере делом его рук, и он один был бы за них в ответе. Он был нежный отец, его любовь к детям граничила со слабостью, и разве хватило бы у него духу подвергнуть пыткам любого из них, а уж это его дитя — тем паче! Мы с Тео пытались расстаться… и не смогли. Он пытался разлучить нас — это оказалось не в его власти. Он воздвиг вокруг нее неприступную стену, но и юная девушка, томящаяся за этой стеной, и ее верный рыцарь продолжали любить друг друга. Да! Стена была воздвигнута, а Пирам и Фисба все так же шептались украдкой. И добрый дядюшка Ламберт, не утративший среди всех этих треволнений и печали чувство юмора, не мог не признаться самому себе в том, что играет довольно-таки незавидную роль. С неприступной стены начинала мало-помалу осыпаться штукатурка, влюбленные начинали просовывать в образовавшиеся щели руки, еще немного, и они просунут и головы, — словом, стене пора было рухнуть.

Я не берусь восстановить все события день за днем и за часом час, да и для назидания потомству это не столь уж существенно. Когда у моих потомков возникнут любовные затруднения, они сами придумают, как их преодолеть. Мне было дано понять, что путь на Дин-стрит для меня по-прежнему закрыт, но прогулки в экипаже на свежем воздухе были признаны весьма полезными для здоровья мисс Ламберт. Я обзавелся отличной лошадкой и стал сопровождать ее экипаж верхом. Хозяйка постоялого двора на Тотнем-Корт вскоре стала приветствовать нас как старых знакомых и дружелюбно кивала нам и подмигивала всякий раз, как мы проезжали мимо. Думается мне, что этой старушке было не впервой принимать участие в юной парочке, и многие из них пользовались гостеприимством ее придорожного жилища.

Доктор и деревенский воздух поистине оказывали целебное действие на здоровье мисс Ламберт. Этти неизменно играла в этих прогулках роль дуэньи, а в дни каникул мистер Чарли порой занимал мое место в седле, а я его — в экипаже. Сколько любовных признаний пришлось услышать мисс Этти! И какое поразительное терпение проявляла она при этом! Правда, она больше не покидала нас, чтобы послушать проповедь в методистской часовне, но одно несомненно: когда мы катались не в ландо, а в карете, она очень деликатно смотрела в окно.

А какое количество писем писалось в те дни! Какая шла беготня туда и сюда! Кривые ноги Гамбо то и дело трусили из моего дома на Дин-стрит, а горничная барышень миссис Молли, и по моей просьбе, и по собственному почину, то и дело спешила с ответом в Блумсбери. К тому времени, когда осенняя листва стала жухнуть, розы на щечках мисс Тео снова заалели в полную силу, и лечение, прописанное нашим славным доктором Хэберденом, было признано успешным. Какие же еще события произошли в эту благословенную пору? Мистер Уорингтон закончил свою знаменитую трагедию "Покахонтас", которая была на этот раз принята к постановке мистером Гарриком (получив благосклонный отзыв его друга доктора Джонсона), а мой друг и кузен мистер Хэган был приглашен на роль героя — капитана Смита, и надо сказать, что этот ангажемент пришелся для него как нельзя более кстати. Я оказывал воспомоществование ему и его семейству в размерах, пожалуй, несколько превосходящих мои возможности — особенно в виду моей ссоры с госпожой Эсмонд, Ее ответ на мое гневное апрельское послание пришел в начале осени, она отвечала ударом на удар, вызов был принят и война объявлена. Впрочем, ее угрозы не слишком меня испугали; сколько бы моя бедная матушка ни метала громы и молнии, ее суровые поучения не достигали цели; моя совесть, а быть может, моя казуистика, подсказывали мне иное толкование цитат из Священного писания, и грозные ее предсказания не могли отпугнуть меня от намеченной цели. Ни ее, ни других членов моей семьи, как с материнской, так и с отцовской стороны, я не почел нужным поставить в известность о дальнейшем развитии событий, — ведь все они были восстановлены против моего предполагаемого брака, так какой же был смысл вступать с ними в пререкания? Я предпочитал carpere diem {Наслаждаться сегодняшним днем (лат.).} и сладкими утехами, которые дарит нам любовь, предоставив недоброжелателям ворчать, а патриархам изрекать поучения.