Читать онлайн «Виргинцы (книга 2)». Страница 107

Вскоре после моего приезда в Америку лорд Дэнмор, назначенный на пост губернатора Виргинии вместо скончавшегося лорда Боттетура, отнесся ко мне вполне дружелюбно, желая жить в мире со всем местным дворянством. Для него не было секретом, что моя матушка зарекомендовала себя отчаянной роялисткой; в любом обществе она неустанно прославляла короля, и притом так громко и безапелляционно, что и Рандолф и Патрик Генри теряли дар речи. Именно эта прославленная преданность госпожи Эсмонд английскому трону (улыбаясь, сообщил мне его превосходительство) и понудила его оказать покровительство ее старшему сыну.

— Я получил на вас прескверную аттестацию из Англии, — сказал милорд. Маленькая птичка прочирикала мне, что вы исповедуете очень опасные мысли, сэр Джордж. Вы друг мистера Уилкса и олдермена Бекфорда. Я даже не поручусь, что вы не бывали в Медменхемском аббатстве. Вы якшались с актерами, поэтами, со всякого рода сомнительными, необузданными субъектами. Меня предостерегали против вас, сэр, но я нахожу, что вы…

— Не так черен, как меня малюют на портретах, — с улыбкой закончил я его мысль.

— Клянусь честью, — сказал милорд, — мне кажется, я могу признаться сэру Джорджу Уорингтону, что он представляется мне вполне безобидным, мирным джентльменом и что я испытываю подлинную отраду, беседуя с ним после всех этих громогласных политиков, всех этих адвокатов, неуемно кричащих о Греции и Риме, всех этих виргинских помещиков, неустанно заверяющих меня в своем уважении и преданности и потрясающих при этом кулаками… Надеюсь, — с лукавой улыбкой добавил он, — нас никто не может подслушать и сообщить о моем мнении в Англии.

После того как милорд ближе познакомился со мной и перестал верить распространявшимся обо мне дурным толкам, мы день ото дня сходились с ним все больше, а между представительницами прекрасного пола обоих наших семейств завязалась самая тесная дружба, — по крайней мере, между ними и моей женой. Жена Хела, которая наряду с прочими дамами была милостиво принята при этом маленьком провинциальном дворе, не завоевала там большой популярности из-за своих политических взглядов, высказываемых к тому же весьма резким и непререкаемым тоном. Она ядовито критиковала правительственные мероприятия, все без разбору. Вы находите их мягкими? Так это значит только, что вероломное английское правительство готовит новую ловушку и просто выжидает, затаясь, чтобы затем покрепче заковать в цепи несчастную Америку. Они там изволят гневаться? А почему каждый гражданин Америки не поднимется с оружием в руках на защиту своих прав свободного человека и не воздаст по заслугам всем английским правителям, чиновникам и солдатам за то, что они учинили с чаем Ост-индской компании? Моя матушка, со своей стороны, выражала свои взгляды с не меньшей прямотой и решительностью и навязывала советы губернатору с неуемным пылом, который не мог не утомить этого представителя английской короны. Созовите народное ополчение! Пусть пришлют свежее пополнение из Нью-Йорка, из Англии, откуда угодно! Заприте на замок Капитолий (этот последний совет был, кстати сказать, выполнен) и посадите за решетку всех зачинщиков и смутьянов из числа этих злонамеренных депутатов! Так письменно и устно атаковала госпожа Эсмонд губернатора изо дня в день. И если бы не только депутатов, но и их жен подвергли заточению, этот Брут в юбке, думается мне, не стал бы протестовать против такой кары.

Глава LXXXVII,

повествующая, о тех, кто последними кричал: "Боже, храни короля!"

По какому капризу судьбы я всегда оказываюсь на стороне меньшинства? Предложите законопроект о передаче Англии римскому Претенденту или турецкому султану с обязательным принятием нами католичества или мусульманства, и можете не сомневаться, что он пройдет, поскольку я, безусловно, буду против. У себя на родине в Виргинии я, как и повсюду, оказался в оппозиции ко всем. Патриоты почитали меня (как и я сам себя) за тори, а тори не замедлили причислить меня к самым опасным республиканцам. Да, поистине распалась связь времен! О, проклятый жребий! Еще года не прожив в Виргинии, я уже мечтал возвратиться в свое английское поместье! Но время было столь смутное, что я не мог покинуть мою матушку, одинокую женщину, когда над страной нависла угроза войны, а значит, и неисчислимых бедствий. Она же никогда не согласилась бы покинуть родину в такую тяжкую годину, да и какой сильный духом человек мог бы на это пойти? За столом у его превосходительства, за его добрым кларетом, который лился рекой, все были в этом единодушны, и над пенистыми кубками прозвучала торжественная клятва: "Statue signum signifer!" {Водрузи знамя, знаменосец! (лат.).} Ибо все мы, сторонники короля, готовы были присягнуть ему, и наш губернатор держал речь, как храбрейший из храбрых.

Надо сказать, что из всех виргинцев, которых я знал, госпожа Эсмонд была самой последовательной. Наши помещики стекались в Уильямсберг, и многие из них вознамерились дать бал в честь ее превосходительства супруги губернатора, но тут до нас долетела весть о бостонском таможенном законе. Тотчас же наша возмущенная ассамблея принимает решение протестовать против этого шага английского парламента и объявляет день скорби, поста и торжественных молебствий по всей стране во избавление нас от грозящего бедствия гражданской войны. Тем временем, поскольку приглашение на бал было уже отправлено и леди Дэнмор его приняла, наши джентльмены решили, что бал должен все же состояться в назначенный вечер, а надеть власяницы и посыпать головы пеплом они успеют в какой-нибудь из ближайших дней.

— Бал! — воскликнула госпожа Эсмонд. — Чтобы я поехала на бал, устраиваемый бандой бунтовщиков, сговорившихся через неделю нанести публичное оскорбление его величеству! Да я скорей умру! — И она отправляет устроителям бала послание, в коем ставит их в известность, что, принимая во внимание тяжелое положение страны, она считает для себя неуместным быть на их балу.

Каково же было ее изумление, когда стоило ей после этого появиться на улице в своем портшезе, как десятки ее сограждан, и белых и черных, принялись вопить: "Да здравствует госпожа Эсмонд! Благослови вас бог, ваша милость!" Ее отказ посетить бал они, по-видимому, восприняли как проявление патриотических чувств.

Тогда госпожа Эсмонд во избежание дальнейших ошибок высунулась из портшеза и крикнула во весь голос: "Боже, храни короля!" Сограждане тут же дружно крикнули в ответ: "Боже, храни короля!" Все в то время привыкли кричать: "Боже, храни короля!" В вечер бала мой бедный Гарри, как член ассамблеи и один из устроителей празднества, облачился в свой красный мундир вулфовской гвардии (вскоре он сменил его на мундир другого цвета) и отправился с госпожой Фанни на бал. Леди Уорингтон и ее покорному слуге, как, по сути дела, англичанам и новоприбывшим, госпожа Эсмонд разрешила посетить бал, хотя сама она от этого, разумеется, уклонилась. Я имел честь протанцевать контрданс с хозяйкой Маунт-Вернона и нашел, что моя партнерша чрезвычайно привлекательная, живая и любезная дама; однако не скрою, что похвалы, которые расточала ей моя жена, делясь дома своими впечатлениями от этого вечера, были встречены моей матушкой с угрюмой усмешкой. Не мог разве сэр Джордж Уорингтон пригласить на танец леди Дэнмор, или одну из ее дочерей, или еще кого-нибудь, а не эту миссис Вашингтон! Ну конечно, полковник столь высокого мнения о себе и о своей супруге, что он, без сомнения, считает ее первой дамой на балу! Однако кто же не помнит, что он был всего-навсего землемером, получавшим за свои труды гинею в день! Поистине зазнайство этих провинциальных выскочек не знает границ, а сам этот господин, как видно, совсем загордился после того, как лорд Дэнмор стал к нему благоволить.

Не знаю, действительно ли мистер Вашингтон так спесив, но что моя почтенная матушка недолюбливает его и всех, кто к нему близок, это-то уж я знаю доподлинно.

Если ей пришлось не по вкусу его появление на балу, то ничуть не больше угодил он ей своим поведением три дня спустя. В день, отведенный для скорби и поста, мистер Вашингтон посетил церковь, где отправлял службу наш новый священник мистер Белман, моя же матушка давала в этот день званый обед и пригласила на него кое-кого из чиновников колониального управления, а также и мистера Белмана, но священник приглашение отклонил. Госпожа Эсмонд надменно тряхнула головой и сказала: "Поступайте как знаете". Обед она закатила самый пышный, ее дом сверкал огнями, в то время как весь город был погружен в уныние и мрак; мало того, она попросила мистера Гарди, одного из адъютантов его превосходительства, спеть "Боже, храни короля!". Прохожие на улице слышали это пение, но думали, что в доме идет какая-то церковная служба, при которой положено так петь. Но когда по просьбе хозяйки этот наивный молодой адъютант, только что приехавший из Европы, принялся распевать "Британцы, цельтесь верней!", на улице поднялся дикий крик, и большой камень, пущенный к нам в окно чьей-то мятежной рукой, плюхнулся в мою чашу с пуншем, расплескав ее содержимое вместе с осколками стекла по всей столовой.