Читать онлайн «Прайм-тайм. После 50 жизнь только начинается». Страница 33

Другая метафора может проистекать из проблем, связанных с бедностью или насилием, либо с потребностью во всем быть первым, то есть с духом соперничества. Если вы из семьи, в жизни которой определяющую роль играл алкоголизм, возможно, метафорой вашей жизни станет какой-нибудь героический персонаж или клоун – две знакомые детям алкоголиков роли, преследующие их во взрослой жизни.

Поиск метафоры для истории любви может привести к духовному росту, обновлению, расширению самопознания, ощущению удивительной силы и к исцелению – ведь теперь ваша история становится частью всемирной истории.

Только тогда, когда я смогла представить свой жизненный путь как путешествие во времени в той или иной гендерной роли, я в возрасте шестидесяти двух лет ощутила в себе готовность приступить к мемуарам.

Как-то в мае 2008 года мы обедали у меня на чердаке в Атланте. Рядом со мной сидел мой брат Питер. Он, как и мой сын Трой и падчерица Симона, прилетел из Лос-Анджелеса вместе со своей дочерью Бриджит и ее трехлетним сыном Оливером. Мальчик сидел на полу, забавляясь игрушками моих внуков, пока они – девятилетний Малколм и пятилетняя Вива – сбрасывали подушки с балкона второго этажа, чтобы построить из них форт. Их мать, моя дочь Ванесса, сидела за столом, как обычно, сохраняя спокойствие и не обращая внимания на орущих детей. Как ни странно, на другом конце стола сидел Тед Тернер с одной из своих внучек, Элизабет, которую я очень люблю. Мы так давно не собирались вместе всей семьей, что я, не сдержав эмоций, произнесла тост за любовь, дружбу и связь поколений.

Причиной, из-за которой мы собрались вместе, была тринадцатая ежегодная акция по сбору денег для моей некоммерческой организации – Кампании за предупреждение подростковой беременности в штате Джорджия. Ее лейтмотив был таков: «Три поколения семьи Фонда в кинематографии». На следующий день всех нас в присутствии зрителей должен был интервьюировать Роберт Осборн, ведущий кабельного канала «Turner Classic Movies», мы собирались рассказать о своей карьере и закончить вечер, отдав дань уважения нашему отцу и дедушке наших детей Генри Фонда.

Но наградой мне было то, что собрался весь клан, отдельные члены которого в течение двух лет близко не общались со мной по причине еще не совсем разрешенных семейных «споров».

Мой семидесятилетний юбилей, случившийся годом раньше, подтолкнул меня к челночной дипломатии, принудив изменить ситуацию. Мне хотелось сказать «мы», и я знала, кого имею в виду. Я устала думать о том, что это слово не подразумевает мою родню. Я ненавидела себя за то, что никогда не видела своего внучатого племянника, сына дочери Питера; за то, что он не был знаком с моими внуками – его троюродными братом и сестрой; за то, что я никогда серьезно не говорила с Бриджит по поводу ее пятилетнего перерыва в съемках и не пыталась разобраться в том, что происходит с Питером. Мне казалось правильным, что к нашему клану присоединился Тед. На протяжении тех десяти лет, что мы прожили с ним, наши дети росли вместе, вопреки странным отношениям между двумя в культурном плане далекими друг от друга семьями. В моей семье все смотрели сквозь пальцы на татуировки, музыку в стиле хип-хоп и скромные сережки, тогда как в его доме царили хорошие манеры – «да, мэм, нет, сэр» – и военная муштра. После развода мы с Тедом договорились по возможности не разрывать сложившихся связей. Поэтому он был взволнован, услышав, что мы хотим собраться вместе, и выразил желание быть в числе приглашенных, точно так же, как захотел присутствовать на свадьбе моего сына.

Малколм и Вива, одетые и готовые к выходу в свет. Видно, что Виве больше нравится наряжаться, чем Малколму.

Я читаю книгу своим внукам Малколму и Виве. Видимо, 2005 г.

Я страдала от потери своей семьи до тех пор, пока не простила и не почувствовала облегчения. Желание избежать повторения подтолкнуло меня к воссоединению во имя любви, пока еще не было слишком поздно. Когда закончились мероприятия, благодаря которым мы собрались вместе, и я проводила домой жителей Западного побережья, мы все уже знали, что наша связь не прервется. И она не прерывается.

Давным-давно минули те дни, когда моим образцом для подражания был Одинокий ковбой. Неудивительно, учитывая, что в мире, где протекало мое детство, царствовала мораль моего отца, исповедовавшего американский индивидуализм. В моем отце отражалась суть этих ценностей: абсолютно зрелый человек должен жить независимо и самостоятельно. Не будь никому обязан. Будь стойким и рассчитывай только на себя. Если ты в ком-то нуждаешься – это слабость.

Такая культурная закваска ставит женщин перед дилеммой. Мы не склонны быть суровыми индивидуалистками. Мы обрастаем друзьями, отношения с которыми подпитывают, стимулируют разум и позволяют делиться секретами. По этой причине женщин прежде считали менее зрелыми, иррациональными и даже неполноценными по сравнению с мужчинами.

Желая избавиться от этих штампов, я пыталась больше походить на мужчин, не обращая внимания на свои эмоциональные потребности, стараясь не демонстрировать их, всегда сдерживая себя и не раскрываясь до конца. Казалось, что мужчины неотделимы от действия, и, оставаясь такой же замкнутой, как они, я чувствовала себя в безопасности. Друг моего первого мужа, французского режиссера Роже Вадима, однажды сказал обо мне: «Она великолепна. Не похожа на других женщин, скорее похожа на нас». Тогда я расценила это как комплимент. Независимость делала меня очень сильной. Но она же сделала меня очень слабой. Мне потребовалось шестьдесят лет для того, чтобы понять это.

Я, мой брат Питер, племянница Бриджит и мой сын Трой на кинофестивале семьи Фонда в Атланте. 2007 г.

Благодаря сильной части своей личности я усвоила древний семейный девиз: «Будь упорным». Он позволил мне двигаться вперед вопреки всему, трижды побывать замужем за непростыми мужчинами – и остаться собой. Слабая часть уберегла меня от той глубокой, сокровенной любви, разумеется, самой ценной из всех, которая делает человека крайне уязвимым. Все это напоминает стихотворение Маржи Пирси, которым я начала эту главу.

Мне нравится это стихотворение. Оно возвращает в начало 70-х годов, когда я только начала заниматься общественной деятельностью. Только что вернувшись из Франции, я приближалась к своему II акту и хотела включиться в движение за окончание войны во Вьетнаме, чувствуя в глубине души, почти на уровне подсознания, что в этом мое предназначение.

Тогда же я заметила, что женщины-активистки отличаются от людей, с которыми я когда-либо встречалась. В их присутствии чувствуешь себя как будто защищенной. До того как я познакомилась с ними впервые, я не понимала, что мне не хватает общения. Это было время, когда только зарождалось новое женское движение, и образ жизни феминисток, с которыми я проводила время в траншеях, изначально предполагал неконкурентность и сестринские отношения – и в этом была их сила.

Я живо помню свое первое участие в этом движении. Это случилось в 1971 году, в одной кофейне в Глазго. Эти кофейни, куда забегали активистки, стали местом встреч, которые внезапно начали организовываться по всей стране рядом с военными базами. Группа мужчин из штаба, решив действовать по своему усмотрению, стала раздавать листовки в Глазго, не посоветовавшись с женщинами – членами штаба. Одна из женщин узнала об этом и возмутилась. Мужчины попытались заткнуть ей рот, поскольку были уверены, что эти листовки были бы одобрены где угодно. Другие женщины из штаба встали на ее сторону: «Если мы хотим сделать из нашего штаба модель демократии, давайте доказывать это делом. Вы не имеете права ставить нам условия». Я всегда была на стороне мужчин – на стороне победителей, как мне тогда казалось, поэтому меня это задело за живое.