Читать онлайн «Город грешных желаний». Страница 68

Остолбенели все, но Троянда очнулась быстрее, чем вновь пришедшие успели разглядеть, сколь же куцым лоскутком она прикрыта. Взвизгнув, девушка одним прыжком очутилась за занавеской и дикими глазами огляделась, ища, во что одеться. Там стоял сундук; она рванула крышку, не заботясь, можно или нельзя, думая лишь о том, чтобы не оставаться голой в обществе трех мужчин. Ее отвратительная тюремная рубаха так и валялась где-то на полу, сырая, испачканная песком, и сейчас Троянда пожалела о ней: сошло бы любое рубище, она на всякую одежду согласилась бы! Однако у нее достало сил изумиться, когда на самом верху вещей, сложенных в сундуке, засверкал, зашелестел мягкий шелк, встопорхнулось белое кружево.

Женский наряд, да какой… Впрочем, восторгаться времени не было. Троянда в считаные мгновения натянула белую тонкую рубашку, застегнула черный бархатный корсаж, повязала поверх голубой с алыми розами юбки кружевной широкий пояс и принялась большим гребнем (отыскался тут же, будто нарочно ее ждал!) раздирать спутанные волосы, с затаенным дыханием прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за занавески.

Ни звука, однако, не доносилось из-за занавески. Похоже было, что пришедшие не только остолбенели, но и онемели. Потом оказалось, что это не так: вздрагивающий юношеский голос пробормотал:

— Наваждение бесовское! — И Троянда сделала для себя сразу два открытия: во-первых, незнакомец говорил по-русски, а во-вторых, этот же самый голос она уже слышала вчера. Припомнила она и то, что этот человек все время нудил и был чем-то недоволен. Троянда отыскала в памяти даже имя — Прокопий. Точно, его называл Прокопием обладатель густого, уютного баса. Его звали, кажется, Васяткою, хотя имя сие больше пристало бы дитяти. А вот и Васятка подал голос — значит, и он здесь.

— Эта самая, что ль? — нерешительно пробасил второй пришедший, а потом захохотал, словно молотом начал бить по наковальне: — Я ж тебе говорил, что Гриня своего не упустит!

— Помолчи! — огрызнулся Прокопий и высоким, встревоженным полудетским голосом позвал: — Гриня! Гри-инь! Да проснись же! Ты живой аль нет?

— Жи-во-ой? — закатился своим громовым хохотом Васятка. — Да ты на его женилку погляди. У мертвых-то, чай, таких стручков не растет.

— Гри-инь! — чуть не зарыдал Прокопий. — Григорий! Да ты встанешь или нет?

— Аль не видишь — встал уже! Дыбом! — не унимался Васятка. — Знать, находка наша к делу пришлась.

— Умолкни, Васятка, — раздался третий голос — невнятный, сонный, при звуке которого у Троянды сердце забилось с перебоями. — От твоего басищи голову ломит.

— Да ты похмелись, Гриня, — посоветовал Васятка, существенно утишив свои громовые раскаты. — Все и пройдет. Как говорится, от чего заболел, тем и лечись.

— Да я и не пил вчера, с чего ты взял? — буркнул тот, кого называли Гриней, а потом Троянда услышала шлепанье босых ног по полу, громкий всплеск воды и жизнерадостное проклятие, из чего заключила, что ее неведомый любовник плюхнулся в чан и обнаружил, что вода в нем почти ледяная.

Впрочем, отчего же он столь неведомый? Теперь Троянда кое-что о нем знала. Например, что его зовут Гриня, Григорий, и что он не был пьян, когда занимался с ней любовью…

Она так глубоко задумалась, хорошо это или плохо, что вздрогнула, когда после нового всплеска — очевидно, Григорий выбрался из чана — раздалось восклицание:

— Да где ж она?

— Кто? — спросил после паузы Васятка с таким тонким ехидством в своем толстом голосе, что Троянда невольно усмехнулась.

— Да она… русалка! — пробормотал Григорий. До Троянды долетел шорох одежды, потом шаги — и занавеска, за которой она скрывалась, отлетела в сторону.

Троянда обомлела… Напротив нее стояли трое мужчин, однако двоих — худого малорослого юношу и широкоплечего здоровяка — она едва заметила, во все глаза уставившись на третьего: со спутанными светлыми волосами, и хмурыми бровями, и горбатым носом. Рослый, статный красавец в длинном камзоле держался грозно и сурово. Вот только глаза у него сияли — они-то и выдавали его, эти голубые глаза!

Широкая улыбка раздвинула губы Григория, и он восторженно воскликнул:

— Да ты наяву еще краше, чем во сне! Но постой, девушка… На тебе же вчера ничегошеньки не было! И где ты взяла это платье?

В сундуке, — робким кивком указала Троянда, страшно смущаясь недовольства в его взгляде: все-таки она надела чужие вещи без спроса. А может быть, дело в том, что он предпочел бы видеть ее раздетой?.. Она не успела прочесть в его глазах ответ на свой безмолвный вопрос: вперед сунулся юноша, и стоило Троянде услышать его, как она поняла: это и есть Прокопий, и физиономия у него столь же противная, как голос. Надо думать, и натура такова же!

— В сундуке-е? — не то протянул, не то провыл Прокопий с непередаваемо озабоченным выражением. — Откуда ж в твоем сундуке бабья справа?

— Да так, купил! — дернул плечом Григорий, пятерней расчесывая свои буйные кудри, и у Троянды вновь замерло сердце, когда она увидела, как светлые пряди обвиваются меж его длинных пальцев.

— Ку-упил-ил? — вновь взвыл Прокопий. — На что тебе? Аль на маскарад собрался рядиться?

Что-то бухнуло в углу. Троянда поглядела на рыжеволосого курносого великана с яркими детскими глазами и не сразу поняла, что он так смеется. Ага, это и есть Васятка. Ну что ж, по голосу и стать, по стати и голос.

— Какой маскарад? — удивился Григорий — Купил для нашей Дуняшки.

— Да ты спятил? — ахнул Прокопий. — Чтоб моя сестра… этот бесовский наряд… ты в уме?!

— А что такого? — пожал плечами Григорий. — Ну, купил, хотел для забавы подарить.

— Теперь уж не подаришь! — с явным сожалением проговорил Васятка, и Григорий круто выгнул бровь:

— Это еще почему?

Васятка кивком указал на Троянду, которая стояла ни жива ни мертва:

— Да уж больно твоей русалке это пристало. Видал ли ты бабу, чтоб отдала столь приглядный наряд, к тому же — венецианскую бабу?

— Я не венецианка, — наконец подала голос Троянда, и глаза Григория, неотрывно глядевшие на нее, словно бы вздрогнули.

— Русская?

Она кивнула.

— Как же ты сюда?.. Откуда? — спросил он так взволнованно, с такой теплотой, что у нее невольные слезы навернулись на глаза. — Татаре, турки увели? Продали?

Она кивнула. Почему-то язык не поворачивался рассказывать все сначала. Это же сколько надо сказать! И про Марко, который убил ее мать, и про монастырь, и про Аретино, и… лепестки на траве, и Цецилию, и лунную ночь, и камни, брошенные в ее белое покрывало, и говорящее море… Нет, зачем? Они и не поверят, да и много такого, о чем просто стыдно сказать. Не нужно им знать всего. А что сказать? И тут она вспомнила о Гликерии.