Читать онлайн «Перед тобой земля». Страница 76

А делал это все Вяч. Иванов со специальной целью - уничтожить как-нибудь Николая Степановича, уколоть его. Конечно, не могло это в действительности Николая Степановича уколоть, но Вяч. Иванов рассчитывал.

Последнее собрание, которое я помню, было, уже когда война началась, у Бруни в Академии художеств.

Когда мы возвращались откуда-то домой (1913), Николай Степанович мне сказал про символистов: "Они как дикари, которые съели своих родителей и с тревогой смотрят на своих детей".

"Зимой 13 - 14 г. (в начале 1914) АА как-то в виде шутки написала на бумажке про Николая Степановича: "Просим закрыть цех. Мы этого больше выносить не можем и умрем". И подписала: "А. Ахматова", а потом подделала подписи всех членов цеха. Смеясь, показала это Николаю Степановичу, тот отнесся к этому безразлично и тоже смеялся. Потом АА дала эту бумажку С. Городецкому. Тот тоже улыбнулся, но довольно принужденно. И написал резолюцию: "Всем членам цеха объявить выговор, а А. Ахматову сослать на Малую, 63, и повесить"...

АА так и не знает - понял ли тогда Городецкий, что это поддельные подписи, или не понял. Хотя АА и не скрывала этого никак! Все это делалось в виде милой и остроумной шутки.

31.10.1925

Я пришел к АА в Шереметьевский дом. Перемолвившись двумя-тремя фразами, стал читать воспоминания Пяста. АА слушала с большим интересом. Некоторые выражения и некоторые эпизоды вызвали ее веселый, непринужденный смех... АА смеялась - она очень тихо всегда смеется, но смех особенный, мелодичный и заразительный... АА осталась довольна воспоминаниями Пяста, - видно, что он мало знаком с Николаем Степановичем, но жизнь их сталкивала тем не менее, и то, что он помнит, он передает хорошо и правильно. И очень достоверны его характеристики. А образ Николая Степановича выступает очень определенно и жизненно. "Молодец Пяст - он очень хорошо сделал, что рассказал вам".

1.11.1925

Я заговорил о том, что во всех воспоминаниях о последних годах Николая Степановича сквозит: организовал то-то, принял участие в организации того-то, был инициатором в том-то и т. д.

АА очень серьезно ответила, что нельзя говорить о том, что организаторские способности появились у Николая Степановича после революции. Они были и раньше - всегда. Вспомнить только о "Цехе", об Академии, об "Острове", об "Аполлоне", о "поэтическом семинаре", о тысяче других вещей... Разница только в том, что, во-первых, условия проявления организаторских способностей до революции были неблагоприятны ("пойти к министру народного просвещения и сказать: "Я хочу организовать студию по стихотворчеству!""). После революции условия изменились. А во-вторых, до революции у Николая Степановича не было материальных побуждений ко всяким таким начинаниям... Все эти студии были предметом заработка для впервые нуждавшегося, обремененного семьей и другими заботами Николая Степановича. Они были единственной возможностью, чтобы не умереть с голоду.

Разговор об отражении революции в стихах Николая Степановича...

АА: "Одно - когда Николай Степанович упоминает о быте, так сказать, констатирует факт, описывает как зритель... Это часто сквозит в стихах... И больше всего в черновике канцоны...

И совсем другое - осознание себя как действующего лица, как какого-то вершителя судеб... Вспомните "Колчан" - где в стихах Николая Степановича война отразилась именно так. Николай Степанович творит войну. Он - вершитель каких-то событий. Он участник их... Его "я" замешано в этих событиях...

Таких стихов - в отношении к революции нет. Николай Степанович еще не успел осознать себя так... Такие стихи несомненно были бы, проживи он еще год, два... Осознание неминуемо явилось бы. Указанием на это является стихотворение "После стольких лет". Это стихотворение - только росток, из которого должно было развиться дерево... Но смерть прекратила развитие этого ростка".

Начав помогать Павлу Николаевичу в 1924 году, Ахматова увлеклась сначала воспоминаниями, личным впечатлением, советами. Работа становилась все более углубленной, потребовала сравнительного анализа поэтических произведений, расширения круга имен, изучения взаимовлияний, привлечения новых источников, прослеживания исторических закономерностей и примеров, различных сопоставлений. Работа стала требовать ежедневных встреч и долгих часов кропотливого всматривания в материалы. Возникла взаимная потребность делиться все новыми и новыми соображениями, возникавшими часто внезапно, из какой-либо одной, по-новому прочитанной поэтической строки. Появлялась надобность спешно обращаться в библиотеки за книгой какого-нибудь не интересовавшего их до этой минуты автора. Круг необходимого для работы чтения все расширялся. Кроме того, поэтов, выросших в изучаемое ими время, в Ленинграде в ту пору еще было много - они были живыми свидетелями. Приходилось обращаться к ним за воспоминаниями за той или иной исторической справкой, за суждением.

Эту миссию всегда выполнял Павел Николаевич, Михаил Кузмин, Николай Клюев, Вл. Пяст, Михаил Зенкевич, Алексей Толстой и многие другие крупные литературные фигуры и некрупные, а порой и совсем незначительные, даже не утвердившиеся в литературе, становились объектами его интереса, и он возвращался к работе часто с существенными результатами.

Но если интерес Лукницкого ограничивался Гумилевым, то Ахматова начала искать для себя новую задачу. Она жаждала быть нужной. Она менялась на глазах. В сущности, до тех пор она никогда не работала так, как работает умеющий проникать в суть поэтических явлений исследователь. И по лесенке найденных ею методов она постепенно поднялась до величайшего гения русской поэзии, любимого ею, - Пушкина...

Ахматова всегда дружила с его удивительной музой, превосходно знала огромную литературу о нем, но постепенно стала изучать Пушкина по-иному: каждую его строку, каждое слово, сказанное им в стихах, в прозе, в переписке. И что бы она ни делала, о чем бы ни говорила, с кем бы ни встречалась - через все так или иначе проходил образ Пушкина. Пушкин вошел в ее жизнь, в ее время, в ее существо. Она дышала Пушкиным.

Ее общение с Лукницким, оставаясь таким тесным, шло теперь в зависимости от ее работы по Пушкину.

О гении

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

11.03.1927

АА сегодня (как часто и раньше) неодобрительно отзывалась о некоторых п у ш к и н и с т а х т е п е р е ш н и х.

Все они относятся друг к другу с недоброжелательностью, с завистью, грызут и загрызают один другого по малейшим поводам. И в то же время между ними существует какое-то молчаливое соглашение: не отвечать на вопросы о Пушкине, заданные им не "пушкинистами" и, скажем, "дилетантами".

7.06.1927

О Гении (в частности, Пушкина).

Гений - захватчик. Он собирает, выхватывает отовсюду слова, сравнения, образы и т. п. - самые простые и даже иногда никем не замечаемые, но лучшие. Он берет их - они до того, как он взял их, - ничье достояние, они в свободном обращении всюду. Каждый может их произнести. Но когда гений их возьмет, он их так произносит, что они становятся неповторимыми. Он накидывает на них свое клеймо. Они становятся его собственностью, и никто не может их повторить, и если б кто-нибудь захотел повторить их - он не мог бы сделать этого, - ему запрещено. На них клеймо гения.

Сейчас от гения Пушкина никто не страдает. Прошло достаточно времени. Накопились новые словесные богатства. Но каково было поэтам, которые должны были работать непосредственно после Пушкина и Лермонтова! Словесные богатства были расхищены Пушкиным. Пушкин был опустошителем.

Конечно, это - одна сторона медали. Стоит только повернуть медаль, чтоб увидеть другую сторону ее: Пушкин открыл дорогу для новых изысканий, Пушкин принудил следующих за ним поэтов искать новые пути. В этом - благодатная роль гения.

Началось это с поисков не только книжных примеров, испытанных им влияний мировых классиков, - Шенье, Шелли, Байрона и других, но и с "самовлияний", когда настойчиво звучавшее в мозгу Пушкина слово, привлекший его образ - не отступали от него и возникали все в новых и новых произведениях... Ахматова уже не могла ограничиваться известными, даже лучшими переводами изучаемых ею поэтов, все необходимей становилось ей обращение к подлинникам... Ей нужно было вчитываться в подлинные тексты, ей нужно было знать итальянский язык - для Данте, французский - для Шенье, английский - для Байрона, немецкий, даже испанский... Некоторые из этих языков она знала неплохо, другими - почти или совсем не владела. На ее столе появились учебники, грамматики, словари... Пожалуй, никогда в жизни она больше не занималась совершенствованием своего знания иностранных языков в такой степени. Даже Шилейко, вначале скептически относившийся к возможности Ахматовой систематически работать, включился в изучение, например, испанского языка и сам охотно помогал ей в розыске метафор, сравнений всех элементов, составляющих и обогащающих поэтическую речь. Чаще стали встречи с Лозинским и с другими знатоками нужных ей языков, а также с пушкинистами, которые представлялись Ахматовой наиболее знающими, авторитетными. Хорошим пушкинистом она считала Б. В. Томашевского. Иных из пушкинистов и поверхностные методы их работы она полностью отвергала.