Читать онлайн «Том 2. Литературно–критические статьи и художественные произведения». Страница 65

Между тем, несмотря на множество путешественников, Европа еще не ведала нравственного состояния Греции, Корай в сочинении своем о настоящем положении просвещения греков первый представил пробуждение греческого народа и его успехи в умственном образовании, далеко превосходившие то понятие, которое имели об них в Европе. Это сочинение, напечатанное на французском языке и переведенное на новый греческий, распространилось по всей Греции и возбуждало греков, которые, подобно выздоравливающим, сомневались в своих рождающихся силах.

Окончив издание «Эфиопик» Илиодора, Корай, как человек, достойный своего века и возвышенный над авторским тщеславием, начал прекрасное издание «Эллинской библиотеки», или собрания творений древних писателей, напечатанное иждивением братьев Зосим. Первые томы содержат в себе творения двух знаменитых писателей: Исократа, оратора классического и гражданина добродетельного, и Плутарха, писателя второстепенного по достоинству литературному, но достойного по чувствам патриотическим века Фокионова и Эпаминондова. Исократ музыкою слога, силою риторства, выражениями, исполненными прелести и чувства, заслужил удивление своего века, хотя его упрекали иногда в злоупотреблении риторикой, но не менее того он остается образцом вкуса и изящества и драгоценным источником для законодателей, ораторов и граждан всех времен и народов. Вот почему Корай книгу свою, назначенную для высшего образования молодых греков, начал речами Исократа, желая внушить соотечественникам возвышенные чувства и любовь к древней литературе. За ними следуют «Сравнительные жизнеописания». Плутарх, имевший отечеством Херонею, гроб свободы греческой, один в свое время думал о Греции. В сравнительных жизнеописаниях своих хотел он показать грекам, пресмыкавшимся пред своими победителями, что и древние римляне едва могли стоять наряду с греческими героями. Сколь же далеко от них были те, которых украшали бессмысленным именованием божественного.

К Исократу и Плутарху присоединил Корай объяснительные ноты и предисловия, где он является философом, литератором и гражданином. В своих вступительных речах говорит он об образовании и совершенстве, к коему может достигнуть наш новый язык; о лучшем способе составления грамматики и образования юношества; о средстве с пользою читать древних авторов; о свете, который проливает на наши познания положительная философия; об обязанностях греков всех возрастов и сословий в отношении к своему отечеству. Эти советы Корая, представленные в красноречивой простоте, основанные на очевидных доказательствах и утвержденные европейскою известностью автора, производили необыкновенное действие на всех греков, способных понимать их. Тщетно педантизм восставал против сих могущих истин; тщетно старые предрассудки некоторых школ прилагали им упрямое сопротивление — нововведения везде находили благосклонный прием: столь подвинулся вперед народ наш, столь свободны были умы от предрассудков!

Прежде Корая никто не думал о составлении правильной системы для очищения новогреческого языка. Всякий писал согласно с своими частными мнениями, не имея положительных оснований и сообразно своему большему или меньшему познанию языка древнего. Но при начале текущего столетия греки, возбужденные беспрестанно возрастающим просвещением, почувствовали необходимость обрабатывать философически родимое слово, и сюда устремилось все их внимание. Скоро мнения разрешились, и почти в одно время явились на сей предмет три различные системы, бывшие предметом сильных нападений и защищавшиеся с жаром.

Первая из них имела основанием неопределенное стремление обогатить язык словами и оборотами, исказившимися мало-помалу или совершенно забытыми во время древнего упадка греческого языка. Вследствие этого начала греческий слог делался смешением выражений древних с выражениями искаженными или низкими. Защитники этой системы, предводителем которых был неофит Дука, ссылались на примеры некоторых знаменитых писателей, как-то Мелетия, Феотокия и особенно на Евгения. Корай сильно нападал на это учение, сражаясь с ним то дельными доказательствами, то оружием насмешки, называя оное системою макароническою.

Вторая система хотела писать языком разговорным, не переменяя ничего ни в значении слов, ни в их изменениях, ни в оборотах. Ее основателем был юриспрудент Катардзи. Быв сам человеком просвещенным, он хотел средства к образованию сделать всеобщими, доступными для всего народа, и, чтобы подкрепить свое мнение, он составил два трактата и «Грамматику». После Катардзи главным защитником этой системы был Даниил Филиппид, который, согласно с ее правилами, перевел «Логику» Кондильяка, и «Астрономию» Лаланда. Но более всех распространил ее лирический поэт Атанасиос Христопулос. Он принял все положения Катардзи и дал им основание более твердое. Он не только защищал употребление простонародного языка, но еще хотел доказать, что сей язык был одним из бесчисленных диалектов дорийских и эолийских. Поэт приятный, одаренный цветущим воображением, Христопулос увлекал всех прелестью своих стихов. Легкая поэзия, которая любит выражаться непринужденно и не терпит оборотов, неосвященных привычкою, подкрепила виды Христопулоса, и его анакреонтические оды, писанные самым простым слогом, были предметом восхищения всех греков. Дамы также поддерживали его систему не литературными рассуждениями, но тем удовольствием, которое они находили в легких произведениях сего поэта. Но те, которые хотели подражать простоте и народности Христопуло, не имея ни его ума, ни его сведений, писали слогом низким, против оного восстали все просвещенные люди, желавшие усовершенствовать язык и исторгнуть его из того состояния испорченности, в коем он находился.

Такова была колеблемость грамматики: не было ни твердых положений, ни целого, ни всеобщего национального начала. Корай почувствовал опасность, которой подвергался язык, и важность неудобств, могущих произойти от горячих споров литераторов. Он нашел середину, уничтожавшую главные злоупотребления, и советовал писать языком и правильным, и понятным, удовлетворяя требованиям и ученых, и народа. Его правилом было очищать народное наречие, не вводя в него, однако же, тех древних оборотов, которые слишком удалялись от него, — изгонять слова иностранные, заменяя их, сколько возможно, словами греческими, почерпаемыми с умеренностию в сокровищнице литературного языка, наконец, избегать галлицизмов и германизмов, многочисленными переводами введенных в новый язык.

Эта система, первый опыт которой дан Кораем, не замедлила обратить на себя внимание греческого народа, но, как и всякое важное нововведение, имела своих сектаторов, фанатиков и своих необузданных врагов, страдая равно от обоих. Партизаны Корая исказили его начала, преувеличивая их. Эти мнимые кораисты наводняли Грецию сочинениями, писанными слогом непонятным, коего странные обороты и неупотребительные выражения не находились ни у древних, ни у новейших авторов. Зараза увеличивалась каждый день и распространялась так быстро, что сами авторы с трудом понимали друг друга и разбирали собственные сочинения. Тогда (в 1812 году) написал я против них комедию под названием: «Новое наречие ученых». Цель моя была не нападение на систему Корая, но представление странностей, тех, которые искажали ее. Труд мой был не бесполезен: лекарство насмешки остановило успехи заразы.

Время утвердило систему Корая, люди мыслящие одобрили ее, за исключением некоторых неважных пунктов. С тех пор письменный язык явился в красоте истинно эллинской, и язык разговорный стал чистым и изящным. Но не один Корай способствовал ее успехам, и несправедливо бы было не упомянуть о братьях Экономосах, Вампасе, Газисе, Аргиропуло, Крестари, Ятропуло, Полихрониадке, Пикколо и Азопиусе. Все сии ученые споспешествовали своими трудами к доведению греческого языка до той правильности, которою он теперь отличается.

Корай жил в земле чужой и отдаленной; несмотря на то, он умел предвидеть, что близок тот день, когда призыв к оружию, раздавшись в лицеях Греции, наполнит ее криком мщения и свободы. Несмотря на преклонность лет, сей старец-патриот и день и ночь писал для своего отечества, проповедовал размножение училищ и управлял их образованием для лучшего распространения просвещения. В то время первоклассные учебные заведения были в Кидонии, Смирне, Сцио, Куруцеме, Бухаресте, Яссах, Янине и в Афинах.

Бросив быстрый взгляд на состояние многочисленных училищ в Греции в то время, когда совершилось восстание, г-н Ризо оканчивает следующим образом историческую часть своего литературного курса.

В годы, предшествовавшие нашему освобождению, успехи народные были столь быстры, общественный дух столь бдителен, что наблюдатель, видевший Грецию в один год, с трудом узнавал ее в следующий и что те из греков, которые не разделяли общих успехов, казались согражданам их эпименидами, погруженными в глубокий сон. Духовенство, первый и верный хранитель языка, много способствовало к сему распространению света наук и сему движению умов. Епископы и архиепископы, возбужденные сими обстоятельствами и повинуясь влиянию патриаршего престола, успешно трудились для распространения познаний. Нравы везде смягчались и принимали одежду европейскую; народный характер, униженный долгим рабством, восстановлялся с гордостию; молодые люди чувствовали необходимость образования и с жаром искали его; уже снова начинали являться науки и искусства; язык очищался ежедневно, посредством умножения училищ и распространением журналов; греческий народ шел скорыми шагами к своему возрождению.