Читать онлайн «Том 4. Статьи по философии и эстетике». Страница 98

Этот силлогизм постоянно следовал за их фразами о первобытности как черте, свидетельствующей против общинного владения. Он также выставлялся непобедимым аргументом против нас. Теперь люди, прибегавшие к нему, могут судить сами о том, до какой степени он сообразен с фактами и здравым смыслом.

Кончив дело с предубеждениями против общинного владения, вытекавшими из непонимания, забвения или незнания общих философских принципов, мы в следующий раз займемся теми предубеждениями, которые вытекают из непонимания, забвения или незнания общих истин, относящихся к материальной деятельности человека, к производству, труду и общим его законам. Теперь мы говорили о сообразительности философствующих мудрецов. В следующий раз будем говорить о той же способности экономизирующих мудрецов.

Если вы, читатель, так счастливы, что не занимались обучением малолетних детей грамоте, вы теперь, пробежав нашу статью, писанную не для вас, человека с обыкновенным запасом сведений, а для мудрецов, изучавших досконально кто Шеллинга, кто Гегеля, кто Адама Смита, — если вы не были учителем приходского училища, то, пробежав эту статью, можете чувствовать, как утомительна, тяжела обязанность этого бедного труженика. Согласитесь, редко приходилось вам испытывать такую страшную скуку, какая производится чтением нашей статьи, весь характер которой выражается такою формулою: бе — а ба, бе — а ба, баба.

Повторим еще. Это что? — б. А это? — а. Что же выходит? — ба. А это? — тоже б. А это? — тоже а. Что же выходит? — тоже ба. Ну, что же выходит, если сложить вместе? — баба.

Повторим еще:

бе а ба, бе — а ба, баба

Повторим еще… и т. д.

Вам было скучно, а ведь вы пробежали статью в полчаса; судите же, каково было нам, писавшим ее, — ведь мы просидели за нею целых три дня.

Но как бедный труженик, приходский учитель, подкрепляет свои силы мыслью о высоком и великом значении своего утомительного дела, так подкреплялись и мы, припоминая, какое важное значение для прояснения всего взгляда на мир имеют трюизмы, изложением которых мы занимались. Они да еще с десяток других подобных трюизмов —

Первый наш трюизм — не судите о нем легко: вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, о, как спокойно призывает о» шансы, которыми смущаются другие! Повторяя за поэтом:

он не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: «пусть будет, что будет, а будет в конце концов все-таки на нашей улице праздник!»

А второй принцип — о, второй принцип чуть ли не интереснее даже первого. Как забавны для человека, постигшего этот принцип, все толки о [неизбежности того или другого зла, о необходимости нам тысячу лет пить горькую чашу, которую пили другие: да ведь она выпита другими, чего же нам-то пить? Их опыт научил нас, их содействие помогает нам приготовить новое питье, повкуснее и поздоровее.] Все, чего добились другие, — готовое наследие нам. Не мы трудились над изобретением железных дорог, — мы пользуемся ими.

[Не мы боролись с средневековым устройством, но когда падает оно у других, не продержится оно и у нас: ведь мы же в Европе живем, этого довольно, — все хорошее, что сделано каким бы то ни было передовым народом для себя, на три четверти подготовлено уже тем самым и для нас: надобно только узнать, что и как сделано, надо понять пользу, и тогда все будет легко]

Работы, составляющие настоящий том, дают представление о философских и эстетических взглядах Чернышевского. Эти работы — яркая страница в истории русской теоретической мысли.

Как философ, и эстетик Чернышевский был последовательным материалистом. Ленин писал: «Чернышевский — единственный действительно великий русский писатель, который сумел с 50-х годов вплоть до 88-го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, Махистов и прочих путаников» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 384).

Замечательной особенностью материалистических воззрений Чернышевского является их революционный характер. Мыслитель связывал философию и эстетику с задачами революционного преобразования общества, видел социально-политические, классовые источники борьбы между материализмом и идеализмом.

В работах, включенных в данный том, поставлены и решены Чернышевским основные вопросы познания объективного мира, исследования форм духовной деятельности человека, прежде всего такой сложной формы, как искусство. Здесь прекрасно показана безграничность человеческого незнания, но вместе с тем выявлена историческая обусловленность знаний. Чернышевский демонстрирует диалектический взгляд на взаимосвязь между объективной действительностью, ощущениями и сознанием. Он выдвигает понятие практики как критерия истинности познания, отвергает попытки идеалистов приписать человеческому сознанию сверхъестественную, «божественную» силу.

В области исторических идей Чернышевского видны сильные материалистические тенденции, хотя его учение о социализме и было утопическим: иным оно и не могло быть в условиях того времени.

Особое значение имели труды Чернышевского по эстетике. Его диссертация стала революционным манифестом реалистического искусства, определила дальнейшее развитие науки о прекрасном и материалистического учения об искусстве и литературе.

Работы Чернышевского по философии и эстетике не утратили своего значения и в наше время, они активно используются современными учеными и художниками, они формируют философское и эстетическое сознание современного человека.

Это — одно из самых популярных и значительных философско-эстетических сочинений Чернышевского. Работа создавалась как диссертация, необходимая для получения ученой степени магистра наук.

3 мая 1855 года она была напечатана в типографии Петербургского университета, а 10 мая 1855 года состоялась ее защита. Представители официальной науки отнеслись сдержанно к диссертации, молодежь же, составлявшая основную аудиторию, была в восторге от эстетического трактата. Лишь три с половиной года спустя Чернышевский был утвержден министром просвещения в звании магистра, но это уже не имело никакого значения для автора диссертации, к тому времени полностью сосредоточившегося на литературно-редакторской деятельности в журнале «Современник».

Отзывы в печати на диссертацию были отрицательными, поскольку они принадлежали критикам того лагеря, который в области социально-политической был либерально-дворянским, а в сфере теоретической активно защищал идеалистические принципы. Впрочем, этих отзывов в первое время было немного.

К сожалению, и крупнейшие русские писатели, такие, как Л. Толстой, Ф. Достоевский, И. Тургенев, не приняли основных положений трактата Чернышевского.

Но постепенно эстетические идеи великого мыслителя стали все глубже осознаваться литературной и художественной интеллигенцией. Поэтому после 1865 года, когда вышло второе издание диссертации, стали появляться статьи, оценивающие ее высоко. Особенно сильное воздействие трактата Чернышевского испытывали демократические писатели и художники-реалисты второй половины XIX века, о чем свидетельствуют, в частности, И. Репин и И. Крамской.

Существенно и следующее обстоятельство. Выступая против философских основ диссертации Чернышевского, многие писатели и критики в своих конкретных характеристиках художественных произведений невольно учитывали те критерии оценок, которые заложены в методологии работы Чернышевского. Таков был своеобразный «диктат» материалистической эстетики.

В своей диссертации Чернышевский рассматривает несколько проблем. Важнейшие среди них: сущность основной категории эстетики — прекрасного, источник и цель искусства. Материалистически трактуя указанную категорию («прекрасное есть жизнь»), Чернышевский устанавливает диалектическую связь между объективным существованием прекрасного и «субъективным воззрением» на красоту. «Реабилитируя» действительность, он объявил ее источником прекрасного в искусстве. Что же касается последнего, то Чернышевский особо подчеркнул активную роль художественного познания, сказав о том, что произведения искусства часто произносят «приговор» над явлениями жизни.