Читать онлайн «Комментарий к роману "Евгений Онегин"». Страница 149

5) Немецкий подвид (гибрид с изрядной долей сентиментализма). Грезы, видения, призраки, склепы, лунный свет. Видеоряд, уходящий в метафизику. Высокопарные чувства, выраженные вялым и туманным языком. В поэзии — идея бесконечного приближения души к смутно осознаваемому совершенству.

6) Предлагаемая учебниками обобщающая концепция, сформировавшаяся около 1810 г.: сочетание «меланхолии» как сути северной (немецкой, «оссиановской») поэтики с живостью и энергией Возрождения (например, Шекспир). Романтическое осознается как «современное и живописное», в отличие от «классического», определяемого как «древнее и монументальное», — такое понимание, кажется, стало конечным продуктом размышлений благонамеренного, но трудночитаемого основателя романтической школы в немецкой литературе Августа Вильгельма фон Шлегеля (1767–1845, совместно с братом Фридрихом, философом, 1772–1829), который был наставником детей мадам де Сталь (ок. 1805–1815). Он помогал ей в работе над книгой «О Германии», был возведен в дворянское достоинство, получил многочисленные награды и в 1808-м читал в Вене лекции о драматическом искусстве и литературе[708].

7) Романтическая эпическая поэма — произведение, в котором гармонично сочетаются трагическое и комическое, высокое и низкое, святое и нечестивое, метафизические обобщения и натуралистические подробности (ср. с планом ЕО) намеченным в «Посвящении»).

8) «Романтический» как определение стиля, изобилующего живыми характерными подробностями (местный колорит, экзотические пейзажи, национальные особенности, реалистически описанные народные традиции, новые оттенки восприятий, эмоций, смысла и т. д.) и противопоставляемого в таких своих образцах, как проза Шатобриана и Виктора Гюго, расплывчатому туману сентиментализма, например пустословию Ламартина (следует, однако, отметить, что туман и меланхолия, несмотря на свою полную противоположность описанной выше стилистической яркости, тоже вполне «романтичны», и потому-то Ламартин равно фигурирует и среди романтиков).

9) Новый стиль в поэзии, свободный от классицистической строгости и традиционализма, допускающий анжамбеманы, свободные цезуры и другие вольности.

10) Литературные жанры, неизвестные древним.

11) «Современное» в отличие от «древнего» в любом литературном произведении.

Эти понятия во многом пересекаются, и неудивительно некоторое замешательство Пушкина по поводу того, что в строгом смысле слова действительно зовется «романтизмом», — проблема, интересовавшая нашего поэта и его друзей писателей гораздо острее, чем нас сейчас.

В наброске статьи, озаглавленном «О поэзии классической и романтической» (1825), Пушкин обвиняет французских критиков в том, что они запутывают вопрос, относя к романтизму всю поэзию, «ознаменованную печатью мечтательности и германского идеологизма» или «основанную на предрассудках и преданиях простонародных». Он утверждает, что различие между классицизмом и романтизмом может проводиться лишь с точки зрения формы, а никак не содержания. Вот его определение родов романтической поэзии: «Те, которые не были известны древним, и те, в коих прежние формы изменились или заменены другими». По мнению нашего поэта, западноевропейская поэзия в мрачный период средневековья представляла собой в лучшем случае изящную безделушку, триолеты трубадуров. Однако два обстоятельства решительно повлияли на ее развитие: нашествие мавров, «внушивших ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному и роскошное красноречие Востока», и крестовые походы, сообщившие ей «набожность и простодушие, свои понятия о геройстве и вольности нравов походных станов». Таковы, согласно Пушкину, корни романтизма.

В этой же статье, да и не только в ней, Пушкин обрушивается с резкой критикой на французский «псевдоклассицизм» в лице Буало: «Сия лжеклассическая поэзия, образованная в передней и никогда не доходившая далее гостиной <…> мы видим в ней все романтическое жеманство, облеченное в строгие формы классические». Однако в постскриптуме к наброску 1825 г. он хвалит сказки Лафонтена и «Деву» Вольтера, называя их памятниками «чистой романтической поэзии». Не следует забывать, что такие «чисто французские классицисты», как Корнель, Расин и Мольер, стояли в ряду самых любимых пушкинских писателей.

В другом рукописном наброске 1830 г. Пушкин продолжает:

«Французские критики имеют свое понятие об романтизме. Они относят к нему все произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности. Иные даже называют романтизмом неологизм и ошибки грамматические. Таким образом Андрей Шенье, поэт, напитанный древностию, коего даже недостатки проистекают от желания дать французскому языку форму греческого стихосложения [это единственное заблуждение Пушкина], — попал у них в романтические поэты»{138}.

8 …идеал… — «Идеалы» Шиллера («Альманах Муз» за 1796 г.), элегия, состоящая из одиннадцати строф, включающих восемьдесят восемь строк, написанных четырехстопным ямбом, начинается так:

Мадам де Сталь в книге «О Германии», ч. 11, гл. 13, замечает:

«Il seroit intéressant de comparer les stances de Schiller sur la perte de la jeunesse, intitulées „l'Ideal“, avec celles de Voltaire:

Я последовал ее совету, но не обнаружил ничего intéressant, ее замечание оказалось совершенно неуместным.

Ламартин в ночь написания стихотворения, упомянутого в коммент. к XXI, 10, осенью 1818 г. читал «Чайльд Гарольда» в неполном французском переложении, хранившемся во Всемирной Женевской библиотеке, и в конце концов «[s'endormit] de lassitude, la tête sur le volume comme sur le sein d'un ami»[711] (Lamartine, «Vie de Byron», 1865). <…>

4 …Веспер… — По странной оплошности Пушкин называет утреннюю звезду «Веспером» (другое название — Гесперид), хотя это имя вечерней звезды, в то время как правильное название утренней звезды — Люцифер или Фосфор{139}. Всеми этими именами древние называли планету Венеру. В некоторых областях России утреннюю и вечернюю звезду называют «зарницей» или «зорницей» (другое значение: световая вспышка вроде молнии на вечернем небе). (См.: «вечерния зарницы» в элегии Милонова, цитированной в коммент. к XLI, 1–4, и «утреннюю зарницу» в «Анне Карениной» Толстого, ч. VI, гл. 12.)

7 перелетная мятель — Эпитет означает «перелетающая с места на место», а «метель» (или «мятель» в данном случае) не «снежная буря» или «пурга», но то, что более точно называется по-русски «заметь», а именно — легкие завихрения снежной пороши, морозным ясным утром взметаемые на насте порывами ветра.

12 полы завеса — две половины полога кровати.

2 …Гильо… — Строго говоря, это имя из французских комедий. Упоминается среди типично низких имен («Пьер, Гильо и Мишель») в опыте Монтеня «Об именах», написанном около 1573 г. («Опыты», кн. 1, гл. 46). Это же имя, данное пастуху, дважды встречается в «Баснях» Лафонтена (1668–1679), кн. III, № III «Волк-пастух» («Le Loup devenu Berger») и кн. IX, № XIX «Пастух и его стадо» («Le Berger et son Troupeau»), Я думаю, Пушкин использует его здесь как фамилию (ср. «Пикар» в «Графе Нулине», 1825). У Грибоедова в «Горе от ума» (известном с 1825 г.) Чацкий упоминает беспечного француза, московского танцмейстера, которого он называет «Гильоме» (действие I, стихи 405–411). Французский переводчик Шекспира (в 20-ти томах, 1776–1783) Пьер Летурнер (1736–1788) крестился у викария Валоньи (Valognes Bass Normandie) Бернардэна Феликса Гильо; на периферии истории известны и другие Гильо.