Читать онлайн «Газета Завтра 458 (36 2002)». Страница 11

Следом, окруженные священной пустотой, шли трое юношей, коим было уготовано героическое будущее. Заколдованные, глядели поверх толпы восторженными глазами. Стройные, истовые, они шли на высоких каблуках, чуть подрумяненные, с наведенными бровями, с серьгами в ушах, уже ведая о своей доле жертвенных агнцев, отделенные от прочей толпы божественным предназначением. И казалось, они идут в бессмертие, лучшие из смертных, воины, герои, святые. Тут же четыре черных полуобнаженных эфиопа поддерживали носилки, на которых помещался их магический жрец. Он являл собой сплетенный безголовый клубок мышц, который был нарядно раскрашен, как раскрашивают на производстве электрические трубы и кабели, в зависимости от назначения, каждый в свой цвет. Священная группа проследовала под звуки невидимой флейты. Бабуся в платочке, глядя на них с тротуара, вздохнула:

— Не всякому дадено...

Далее двигались демонстранты в полосатых тюремных робах и стеганых ватниках. Измученные в лагерях, изможденные на пересылках и тюрьмах, они влекли на себе огромную гранитую глыбу с надписью: "Соловецкий камень". Надрывались, падали. Врачи тут же оказывали им первую медицинскую помощь. Некоторых увозили в больницу. Некоторых еще дальше. Но оставшиеся продолжали нести эту непомерную многотонную глыбу, напоминавшую о зверствах сталинизма.

Бесконечными вереницами, по нескончаемым дорогам, окруженные жестокими краснозвездными конвоирами, шли насильственно переселенные народы. Они то и дело подымали вверх кульки, в которых хранилась родная земля. Чеченские профессора и народные артисты СССР вели священный хоровод зикр. Калмыки с неиздаваемым подпольным поэтом Давидом Кугультиновым читали стихи Пушкина про "друга степей". Немцы Поволжья грозно выкликали: " Вольга, Вольга, мутер Вольга!.." и требовали переводчика.

Обнявшись, с горящими свечами, шли прибалты, требуя отделения от СССР. Несли портреты прибалтийских героев, служивших в войсках СС и убитых советскими оккупантами. Композитор Паулс играл на фортепьяно "Блюз свобды". Лайма Вайкуле изображала бедрами вертолет, словно она шла по Пикадили, невпопад переходила на красный свет, приседала в самых неподходящих уголках Вестминстерского аббатства, хватала с прилавков нарядные вещички, забыв заплатить,— словом, "делала все не так". В их толпе шествовал какой-то экзальтированный русский мужик в мокрых штанах, выкрикивая: "За нашу и вашу свободу!"

У Белосельцева сжалось сердце от вида этих непросыхавших несколько дней простых сатиновых штанов, болтавшихся на ногах вольнолюбца.

Колонна колыхалась, волна за волной,— бесконечная, неотвратимая, как возмездие. От ее жаркого шествия плавился и пузырился асфальт. Замыкались и трещали троллейбусные провода, роняя ядовитые зеленые искры. Из окна правительственного учреждения вывалилась кадка с пальмой, разбилась о тротуар, и известный экологист, носящий фамилию фрукта, выскочил из колонны, подхватил тропическое дерево с криком: "Не позволим загубить родную природу!"

Белосельцев считал и не мог счесть врагов. Их армия была неисчислима. Их обвинения советскому строю были страшны и беспощадны. Фантазия, с какой они агитировали стоящий вдоль тротуаров народ, была неистощима.

Теперь демонстранты прибегли к емкому языку аллегорий. Манифестанты в длинных балахонах разом задирали их выше головы, показывая обтянутые белой тканью животы. И это означало: "Белые пятна истории". Затем они поворачивались вспять, опять задирали балахоны, открывая ягодицы, задрапированные черной материей. И это означало: "Черные дыры эпохи"

За ними следовали калеки с вывернутыми бедрами, кривыми шеями, отвратительными горбами, раздутыми от подагры ногами. Они опирались на костыли и суковатые палки, корчились, волочили свои жалкие больные тела. На каждом висел плакат: "Советская промышленность", "Советское сельское хозяйство", "Советское образование", "Советский уровень жизни". Какой-то сердобольный мальчуган покинул тротуар, подбежал к калекам и сунул им денежку, которую жадно схватила рука из-под плакатика "Советская наука".

Пронесли на головах огромную, как кит, склеенную из бумаги и фанеры виолончель, на которой было начертано: "Ростропович с нами!" Медленно проезжал грузовик с откинутыми бортами. На нем стояла виселица, и в ней болталось чучело с надписью "Коммунизм". На задних лапах шел башкастый косматый медведь в цепях, неся пустую миску, на которой было написано: "Дайте есть русскому медведю".

Этот вал устремлялся по улице Горького вниз, к Манежу, Красной площади, где на мавзолее кто-то ждал их с нетерпением, вожделенно вслушивался в их клики и скандирования, сладостно впитывал их хвалу и проклятия. Это был Великий Истукан, явившийся в Москву из уральских лесов, где он, как леший, охранял болотные рытвины с костями убиенных монархов. Разрушил Ипатьевский дом, дабы мученических стен не коснулась кощунственная рука комиссаров. Ему был знак свыше отомстить за невинноубиенных и сокрушить до основания проклятую безбожную страну, не желающую вкусить мед покаяния. Он стоял на мавзолее, попирая кабаньим копытом красный гранит большевистского склепа, слыша, как стонет в глубине запаянная в стекло бессильная мумия.

Белосельцев смотрел, как проходит мимо отборная "гвардия демократии". Вышагивали валютные проститутки, на время покинув свои рабочие места в "Метрополе", "Национале" и "Будапеште". Все, как на подбор, длинноногие, ослепительные, сияющие французской помадой, голубым и зеленым макияжем, блестками, нежно нанесенными на выпуклые веки и на выбритые, чуть прикрытые мини-юбками лобки.

Их сменили лесбиянки и геи, пестротой одежд напоминавшие тропических попугаев. Не стесняясь ласкать друг друга в колонне, иногда нестройно, русалочьими голосами выкрикивали: "Сексуальные меньшинства — угнетаемый коммунистами народ". Среди них на помосте, словно чешуйчатая змея, извивалась стриптизерша. Обвиваясь вокруг стального стержня, показывала Москве чудеса сексуальной акробатики. Кинула свои прозрачные трусики в обомлевшую на тротуаре толпу, и один политолог, чернобородый, с фиолетовыми губами, схватил их на лету, жадно спрятал у себя на груди.

Представители нарождающегося класса, преуспевающие бизнесмены, открывали на ходу бутылки "кока-колы", брызгали едкими пахучими фонтанами на зевак, протягивали им из колонны бесплатные бутерброды с красной икрой.

Мальчики в коротких штанишках, ученики привилегированных школ, дети известных артистов, музыкантов, экономистов, несли клетки с летучими мышами. Поравнявшись с памятником Маяковскому, раскрыли клетки, выпуская в московское небо сонмы перепончатых, ушастых существ, которые с тонкими писками вознеслись в синеву. Лишь одна изменила полет, резко спикировала, ударилась о лицо известного артиста, когда-то сыгравшего роль руководителя фашистской разведки. Вцепилась мохнатой лапкой в его нижнюю губу, изъеденную табаком, и там повисла, к великому изумлению изобразителя нацистского разведчика.

Мускулистые дамы в синих трико несли большой прозрачный аквариум, в котором плавала женщина, предводительница феминистского движения. Распущенные волосы ее колыхались, подобно водорослям. Она подплывала к стеклу, прижималась большими расплющенными грудями, беззвучно открывала рот, и по движению ее выразительных губ можно было понять, что она восстает против деспотии мужчин.

Два работника коммунальных служб в оранжевых прорезиненных фартуках несли на плечах длинную жердь, на которой, как на насесте, сидели две литературные гарпии, известные своей раздражительностью. Их перья были испачканы веществом, похожим на известку. Чуткие гузки нервно искали мишени. Одна другой говорила:

— Алла, я надеюсь, ты в достаточном количестве накопила запасы критической субстанции. Когда мы поравняемся с коммунистами, меть прямо в глаз.

— Натали, я вся переполнена тем, что ты называешь субстанцией. Скорей бы мне увидеть тех, кто убил Мандельштама и выслал Бродского.

После этих пернатых красавиц процессия окончательно утратила человекоподобный вид. Ее наполняли странные существа, лишь отдаленно напоминавшие людей, а большей частью каких-то колючих ежей, несущих старинные канделябры, огромных жуков-носорогов, проткнувших своим острием тела безжизненных девушек, водоплавающих птиц с пеликаньими клювами, из которых торчали оторванные детские ручки и ножки.

Процессию замыкало существо, напоминавшее жабу. Оно скакало, поспевая за колонной, разбрызгивая мелкие капельки слизи. На голове жабы красовалась треуголка, сложенная из свежего номера газеты "Известия". В лапке был зажат указующий маршальский жезл. Существо зло выкрикивало: "Даешь Кремль!", волоча за собой выпавшую кишку.