Читать онлайн «Второе нашествие янычар. История создания «национально свидомых»». Страница 42

Первое заблуждение было впервые высказано польским поэтом Папроцким в конце 16 века. Наблюдая за постоянными междуусобицами польской шляхты, он противопоставляет ей возникшую недавно на окраине Речи Посполитой Запорожскую Сечь, где, как ему казалось, возникло здоровое казацкое общество. По его словам погрязшие во внутренних распрях поляки и не подозревали, что были неоднократно спасены от гибели этим русским рыцарством, которое отражало татарские и турецкие набеги. Папроцкий восхищается доблестью казачества, его простыми крепкими нравами, готовностью постоять за веру, за весь христианский мир. Вслед за Папроцким подвиги казаков начинают описывать и другие шляхтичи (Горецкий, Ласицкий, Фредро), причем, раз от раза казацкая доблесть становится все масштабнее. Все казаки имеют польские фамилии, все они шляхтичи, но с каким-то темным прошлым: причиной ухода в казаки для одних было разорение, для других провинности и преступления. Казачьи подвиги рассматриваются ими, как средство восстановления чести: «или пасть со славою, или воротиться с военною добычею».

Эти и подобные им сочинения, превозносившие храбрость ушедших в казаки польских дворян, наделяли рыцарскими чертами и все казачество. Литература эта стала известна и самим запорожским казакам и способствовала распространению среди них высокого мнения о своем обществе. Но теория об их рыцарском происхождении стала особенно популярна в 17 веке, когда «реестровые» казаки начали захватывать земли, превращаться в помещиков и добиваться дворянских прав.

Второе заблуждение является результатом творчества малорусских литераторов и историков 19 века (Рылеев, Герцен, Чернышевский, Шевченко, Костомаров, Антонович, Драгоманов…). Воспитанные на западноевропейских демократических идеалах, они хотели видеть в казачестве простой народ, ушедший от панской неволи и организовавший Запорожскую Сечь с ее народной демократией. Наиболее яркое выражение этот взгляд получил в статье Костомарова «О казачестве», опубликованной в «Современнике» в 1860 году. В ней автор объяснял казачество чисто демократическим явлением (в противовес распространенного тогда взгляда на казаков, как на разбойников). Во время своего участия в Кирилло-Мефодиевском Братстве Костомаров написал «Книги бытия украинского народа» — своеобразную политическую платформу казачества как противовес нравам правящей знати России и Польши: казаки несли Украине подлинно демократическое устройство. Приблизительно так же представлял Запорожскую Сечь и Драгоманов. В казачьем быту он видел общинное начало и даже склонен был называть Сечь «коммуной». В результате энергичной пропаганды деятелей типа Драгоманова подобное представление о запорожском казачестве распространилось среди «прогрессивной» интеллигенции и без всякой проверки было принято всем русским революционным движением.

Но нужно отдать должное Костомарову. По мере изучения исторических документов о казачестве он сильно поменял свою точку зрения на казачество. Кроме того, за развенчание легенд о казачестве, «национально озабоченные» проклинали и Кулиша (но опровергнуть его аргументацию так и не смогли).

Какими же были казаки на самом деле?

В древности резкой границы между Малороссией и «Диким полем» (областью обитания кочевых племен на Левобережье и южнее будущей Сечи) не существовало. С территории «Дикого поля» кочевники (печенеги, половцы и татары) постоянно делали набеги на территорию Киевской Руси. Осевшие в Приднепровье и чаще всего известные под именем Черных Клобуков, они со временем христианизировались, русифицировались и стали одними из прародителей запорожского казачества. Но не только печенеги, тюрки и половцы оседали в русских владениях, русские также жили многочисленными островками на территории «Дикого поля». На всем пространстве от Дуная до Волги, «лес» и «степь» взаимно проникали друг друга. Это вызывало смешение кровей и культур. И в этой среде уже в «киевскую эпоху» стали создаваться воинственные общины, в составе которых были как кочевники, так и русские. «Степь» искони кормилась разбоем и набегами; это поведение было характерно и для осевших в той или иной мере потомков кочевников.

Наиболее сильное влияние на казачество оказала самая близкая к нему по времени, татарская эпоха степной истории, которая является причиной многих заимствованных из татарского языка казачьей терминологии. Слово «атаман» произошло от «одаман», что означает начальника чабанов сводного стада; сводное стадо (десять соединенных стад, по тысяче овец в каждом) называлось «кхош». От этих татарских слов произошли казацкие «кош» (становище, лагерь) и «кошевой атаман». Татарское происхождение имеют слова «курень» (повозки расположенные кольцом) и «куренной атаман». Слово «чабан» означает пастуха овец. Даже сами «национально озабоченные» выводят значение слова «казак» из слова «хазар».

Связь казаков с кочевниками подтверждает и их внешний вид, нисколько не напоминающий славянский: турецкие широкие шаровары, кривая сабли и характерная стрижка — «осэлэдэць». По своему внешнему виду на «лыцаря» казаки походили не больше чем любые ордынцы. И здесь имеется в виду даже не столько баранья шапка, оселедец и шаровары, сколько часто всякое отсутствие шаровар. По этому поводу яркие описания о казаках современников собрал П. Кулиш: например оршанского старосты Филиппа Кмиты, описавшего в 1514 году черкасских казаков «жалкими оборванцами», или французского военного эксперта Дальрака, упоминавшего о невзрачной «дикой милиции» казацкой.

У запорожских и донских казаков (в которых была хоть какая-то часть славянской крови) были старшие братья и учителя — ордынские (азовские) казаки-татары. Летописи времен Ивана III характеризуют их самых лютых разбойников, нападавших на пограничные города и сильно затруднявших связь Москвы с Крымом. Татарские казаки (как и запорожские), не признавали над собой никакой власти, что не мешало им часто поступать на службу к московским и польским королям. Польский король Сигизмунд-Август призывал к себе белгородских (аккерманских) и перекопских казаков. Но чаще всех казаков привлекал их себе на помощь крымский хан, постоянно имевший в составе своих войск крупные казачьи отряды.

Разбойничая на территории «Дикого поля» между Крымом и московской украйной, татарские казаки были в военном, бытовом и экономическом отношении самостоятельной организацией, поэтому польские летописцы к четырем татарским ордам (заволжской, астраханской, казанской, перекопской), причисляли к ним, иногда, пятую — казацкую.

Истинной школой запорожской вольницы была татарская степь, давшая ей все от воинских приемов, лексикона, внешнего вида (усы, чуб, шаровары), до обычаев, нравов и всего стиля жизни. Днепровские казаки не только грабили всех, кто им попадался на их территории, но и осуществляли морские набеги даже в Турцию и на Кавказ. На Черном море казаки грабили купцов, независимо от их веры и подданства. Не гнушались казаки и работорговлей.

В польской летописи упоминается о том, что «Были в Швеции казаки запорожские, числом 4000, над ними был гетманом Самуил Кошка, там этого Самуила и убили. Казаки в Швеции ничего доброго не сделали, ни гетману, ни королю не пособили, только на Руси Полоцку великий вред сделали и город славный Витебск опустошили, золота и серебра множество набрали, мещан знатных рубили и такую содомию чинили, что хуже злых неприятелей или татар».

Другая летопись говорит о набеге в 1603 году казаков под предводительством некоего Ивана Куцки в Боркулабовской и Шупенской волостях, где они обложили население данью: «В том же году в городе Могилеве Иван Куцка сдал гетманство, потому что в войске было великое своевольство: что кто хочет, то делает. Приехал посланец от короля и панов радных, напоминал, грозил казакам, чтоб они никакого насилия в городе и по селам не делали. К этому посланцу приносил один мещанин на руках девочку шести лет, прибитую и изнасилованную, едва живую; горько, страшно было глядеть: все люди плакали, Богу Создателю молились, чтобы таких своевольников истребил навеки. А когда казаки назад на Низ поехали, то великие убытки селам и городам делали, женщин, девиц, детей и лошадей с собою брали; один казак вел лошадей 8, 10, 12, детей 3, 4, женщин или девиц 4 или 3».

Эти набеги запорожских казаков если и отличались от набегов крымской орды за ясырем (невольниками), то лишь тем, что татары своих единоверцев и единоплеменников в плен не брали и в рабство не продавали, тогда как для запорожских «лыцарей» подобных условностей не существовало.

И хотя в Запорожскую Сечь бежало много крепостных мужиков и поборников идеи освобождения крестьянства от крепостного права, но в Сечи эти идеи умирали. Хлебопашцев казаки презирали и держались от них особняком. Определяющим образом жизни казаков был поиск добычи: «Жен не держат, землю не пашут, питаются от скотоводства, звериной ловли и рыбного промысла, а в старину больше в добычах, от соседственных народов получаемых, упражнялись». Тот же Папроцкий, воспевавший рыцарство казаков, признается в том, что в низовьях Днепра «сабля приносила больше барышей, чем хозяйство». Именно поэтому в казачество шли не только простолюдины, но и шляхта (подчас из очень знатных родов). О «возвышенных целях» казачества можно судить по истории со знаменитым Самуилом Заборовским. Отправляясь в Запорожье, он мечтал о походе с казаками на московские территории, но явившись в Сечь и ознакомившись с обстановкой, меняет намерение и предлагает поход в Молдавию. Когда же с дружеским предложением идти совместно грабить Персию, приходят татары, он охотно соглашается и на это. Запорожские нравы и мораль были хорошо известны и в Польше. Коронный гетман Ян Замойский, обращаясь к провинившимся шляхтичам, выставлявшим в оправдание прежних проступков свои заслуги в запорожском войске, говорил: «Не на Низу ищут славной смерти, не там возвращаются утраченные права. Каждому рассудительному человеку понятно, что туда идут не из любви к отчеству, а для добычи».