Читать онлайн «Огненный крест». Страница 91

Контрреволюция 1991 года из тех лет, когда Сталин пытался реформировать компартию, многое в Стране Советов поставить на русский национальный лад. Но слишком мощным было сопротивление международной коминтерновской «элиты», сопротивление в центре, в Москве, и троцкистских князьков на местах. А тут нашествие Гитлера...

«Потомки устраненных Сталиным с властного Олимпа «комиссаров в пыльных шлёмах», – напишет позднее кандидат исторических наук А. Елисеев («Наш современник», № 3, 2005), – потому и ударились в прозападное диссидентство, что видели в буржуазной демократии единственно возможную альтернативу демократии национальной и социалистической, отвечающей особенностям нашей страны. Неотроцкистская революция не произошла бы в любом случае, вот сынки и дочки палачей и сделали выбор в пользу капитализма».

Из письма бразильца Владимира Дудникова, кадета Крымского корпуса. 10 декабря 1995 года.

«...В России происходит что-то необозримое. 7 ноября, когда я находился в Москве, была большая демонстрация: не столько воспоминание о революции, сколько протест против нынешней внешней и экономической политики. Теперь там выступают вместе коммунисты Зюганова, либералы Жириновского (нерукопожатный!), Лебедь и фашисты. На демонстрации были видны красные, романовские и русские национальные флаги. Конечно, самый приличный – Лебедь.

Интересно, что здешнее российское консульство распиналось за Черномырдина, а теперь горой за Лебедя. Зная, что дипломаты, особенно старые советские дипломаты, всегда держат нос по ветру, мне кажется, что это очень знаменательно. Ну, посмотрим, 17 декабря не за горами, а вот июль покажет еще больше. (Речь идёт о выдвижении кандидатов и о президентских выборах 1996-го – Н.Д.)

Недавно у меня был один русский банкир. Дагестанец. Он разыскивает своих родственников по всему миру. Был в Америке, Бразилии, едет в Аргентину, Колумбию, Чили и Турцию. Мой адрес ему дал консул. Приехав ко мне, он первым делом заявил, что он очень богат, имеет много предприятий и банков. По-видимому – нефть, но я не спрашивал. На руке золотые часы и грубая широкая золотая цепь. На мой вопрос – не боится ли он ездить с такими драгоценностями на руках, последовал гордый ответ: «Ограбят, купим другие, денег хватит, за ними дело не постоит».

Приехал он на люкс-такси и не отпускал его пока сидел у меня. Заговорили о политике. Конечно, он за теперешнее положение, за Черномырдина и компанию. Я ему напомнил о результатах опроса мнений, которое на первое место ставит Зюганова, а на второе Лебедя. Он потряс рукой, обремененной золотом, и сказал: «Глупости, пусть говорят, что хотят, мы, капиталисты, этого не допустим. Деньги решают всё, а они у нас. У них нет таких денег, которыми мы располагаем... Мы не допустим!»

Вот мнение «новых русских». В течение разговора я получил возможность спросить его о родителях. Он гордо ответил, что его отец был секретарем обкома КПСС (какого именно, не помню). Было это до падения СССР. Тогда я понял, откуда у него такие деньги. Сам же он михрютка и малоинтеллигентный. При нём был какой-то человек, скромно одетый, с которым он разговаривал свысока. На охранника человек этот не похож. А мне было неудобно спросить, кто это такой.

Думается мне, что этот посетитель был типичным представителем теперешних в России экономических заправил».

Сибирским трактом, припорошенным снежком и отчасти затянутым январской метелью, ехали хорошие крестьянские розвальни при пассажире в тулупчике, вознице и при добром Воронке, бронированные копыта которого стучали по железному мосту через речку Пышму. Надо заметить, что речка протекала, подо льдом теперь, мимо известного в сибирской истории селенья Богандинское. Селенье называлось так на дорожном указателе, в обиходе же именовалось попроще – Килки, воспаленно сияя в лунном свете восстановленным куполом церкви, в которой по окрестному преданию якобы молился адмирал и Верховный правитель России Александр Васильевич Колчак.

На дорожную патриархальную картинку вряд ли бы обратили внимание два милиционера гаишника у будки, покрашенной в два цвета, как на израильском флаге, в белый и синий, мало ли нынче кто, как и по какой демократской или житейской надобности ездит, если б в следующее мгновение кованый полоз розвальней не наехал на петарду, коими балуются мальчишки, подкладывая обычно на рельсы перед мчащимся локомотивом.

Игрушечный взрыв новогодней петарды сильно перепугал пассажира в бараньем тулупчике, который до сего мечтательно размышлял о построении «либерального царства» на просторах новой России, он от взрыва встрепенулся, сделал шевеление, и гаишники решили поинтересоваться не возницей за «рулем», удалым молодым человеком, а встрепенувшимся пассажиром добротных розвальней. И немедленно распознали – Чубайса. Для распознания принесли из двухцветной будки заранее засвеченную коптящим огоньком керосиновую лампу с семилинейным стеклом, поскольку днем раньше в окрестностях будки кто-то вырыл приватизированной японской техникой электрический кабель, сдал на приемный пункт за хорошие деньги. Пока гаишники светили и медленно листали паспорт проезжающего, Чубайс глубокомысленно смотрел на керосиновую лампёшку-чудо и что-то отмечал в своих государственных мыслях.

Полистали паспорт ребята, причем наиболее тщательно это делал тот гаишник, что был родом ил ближних татарских Андреевских юрт и с детства был воспитан строгой родней и справедливы ми аксакалами-родителями. В конце концов стражи дороги успокоили важного проезжающего, принесли даже из будки вмести тельную кружку теплого еще «бочкового» кофе, который Чубайс, взглянув на изображение долгоного бройлерного петуха на фарфоровом боку пол-литровой емкости, выкушать решительно отказался. Тогда ребята три раза откозыряли, а потом еще, дыша в вязаные казенные перчатки, согреваясь, пространно порассуждали меж собой: доедет ли важный пассажир до Тюмени?

«Доедет и до Екатеринбурга! – сказал гаишник, мужичок-русачок. – Доедет и до Казани, этот куда надо допрёт!» «До Москвы, однако, не доедет! – сказал гаишник, что был из Андреевских юрт, поеживаясь от холода. – За Волгой нынче, слышь, для Чубайсов земли нет, там набрали силу зюгановцы, не допустят!» – «Однако, согласен, не допустят!» – кивнул, тоже употребив «однако», тот, что был русским старшим сержантом, заглянув в темный дульный зрачок «калаша». Недоверчиво заглянул, будто в стволе попрятались китайцы, что всю предыдущую ночь снились старшему сержанту, снились, заполняя раскосыми скопищами предместья ближайших от двухцветной будки городков – Ишима, Ялуторовска и Заводоуковска.

Разговор на этом не кончился, поскольку молодой гаишник, что был родом из Андреевских юрт, продолжая дышать в вязаные казенные перчатки, вспомнил библейское: «Легче верблюду пролезть в игольное ушко!.. Да, не все у них схвачено, слышь, командир. Смотрю я, сколько народу хорошего ездит, а нам толмачат по телевизору, что одни жулики кругом!» – «Ладно тебе, праведник, смотри лучше за дорогой!» – затвердил сказанное старший сержант.

На этом разговор действительно закончился.