Читать онлайн «Том 10. Публицистика». Страница 68

— Здесь начинается Университетский городок. За бугром — здание госпиталя, половина его занята нами, половина фашистами. А вот это — мой дом…

Он указывает на верхний этаж, где зияет пробоина. Капитан предлагает нашей группе — в десять человек — идти по двое. Проходим мимо покинутых, разрушенных, сгоревших коттеджей. Их разбитые крыши, остовы стен, обломки колонн видны среди пышной зелени. Это богатый буржуазный пригород, между рабочим кварталом и Университетским городком. Мы пробираемся вдоль стены и спускаемся в траншею.

Бойцы — в убежищах. Кто читает газету, кто дремлет, кто играет в шашки, сделанные из изразцовых кусочков. Редко — выстрелы. В траншеях в этот час — будни.

Траншея подводит нас к главному зданию — Институту медицины. Это огромная кирпичная красивая постройка в виде буквы П. Несколько сот огромных окон сплошь выбито. Нас приветствуют по пояс голые республиканские солдаты. О том, что международный конгресс писателей приехал в Мадрид, известно всем. Писатели вернутся домой и расскажут о героической борьбе испанского народа, о чудовищных злодеяниях фашизма.

Командир — тоже в одних штанах, загорелый до кофейного цвета, веселый, с огромным револьвером на бедре — ведет нас вовнутрь факультета. Вот вестибюль с черными стеклянными колоннами. Мраморные лестницы, под ногами хрустят осколки стекол. Вот на стене суриком намалевана советская звезда и приветствие Союзу. Вот огромными буквами — приветствие Сталину. Вот стена, как решето, пронизанная пулями. Вот дубовый, замусоренный штукатуркой, лекционный амфитеатр. Вот пролет от самого фундамента, вынесенный аэропланной бомбой, но рядом — даже не треснувшие стенные зеркала. Вот полутемное помещение со спящими на койках бойцами. Вот большая зала, где все окна забраны мешками с песком.

Сквозь амбразуры в мешках нам показывают Университетский городок. Это ряд огромных кирпичных построек, далеко одна от другой отстоящих на покрытом высохшим бурьяном поле. Война застала городок еще не законченным. Жестокие следы разрушения видны в Литературном факультете: кирпичные стены его пробиты, и крыша осела во многих местах. Недавно отсюда были выбиты фашисты, и сейчас они сосредоточиваются только по одну сторону Медицинского факультета, в полукилометре от него, на холме.

В амбразуры нам показывают — метрах в пятидесяти от окон — едва заметный среди бурьяна гребень: траншею фашистов. В другую амбразуру видно исщербленное снарядами кирпичное крыло госпиталя, занятое фашистами. Там также все окна нижнего этажа забраны мешками. В третью амбразуру видим асфальтовую дорогу, на ней, неестественно вытянувшись, лежит человек.

Вот и все: бурое волнистое поле, покрытое бурьяном, и огромные кирпичные корпуса. Редко — выстрел, да пуля шлепается в мешок с песком. Но это место — страшное, когда с обеих сторон начинается огонь пулеметов, орудий, минометов, когда над крышами заревут бомбовозы.

Уважаемые товарищи!

Русский фольклор неизмеримо богаче, чем фольклор немецкий, французский и других народов. Кроме того, русский фольклор — живая стихия: в наши дни создаются замечательные сказки и даже былины уже на советской тематике. Но до сих пор у нас нет проработанного, классического текста былин, сказок и песен от древнейших времен до наших дней. Необходимость такого текста ясна без слов: знакомство детей с родным фольклором и, кроме того, обогащение детей всеми сокровищами народного языка.

Выходящие до сих пор случайные сборники русских народных сказок страдают обычно тем, что они очень неполны: сказки часто в них подобраны случайно и в вариантах не лучших; колоссальный фонд замечательных текстов остается лежать под спудом. В подавляющем большинстве сборники русских народных сказок для детей содержат только сказки о животных. Почти совершенно игнорируются волшебные, волшебно-героические, сатирические сказки и сказки-новеллы.

За последние 20 лет русская сказка значительно обогатилась новым, современным материалом, который до сих пор почти неизвестен. Так, например, от сказочника-рыбака, ныне здравствующего, М. М. Коргуева записано полторы тысячи страниц замечательнейших сказок.

Русские народные сказки являются крупнейшим памятником мировой художественной литературы. В течение почти целого века были многократные попытки создать сборники русских сказок для детей, но эти многочисленные издания (главным образом дореволюционные) оказались неудачными и не привились. Они не стали тем канонизованным кругом детского чтения, которое мы имеем на примере сказок Перро, сказок бр. Гримм и т. д.

Наши дети вправе рассчитывать на монументальный корпус прекрасных сказок своей родины.

Материал должен быть выбран из всего богатейшего текстового фонда, как опубликованного, так и рукописного, с таким расчетом, чтобы сборник включал все основные сюжеты без вариантов в их наилучшей разработке.

Естественно, что сказки, имеющиеся в научных записях, потребуют литературной обработки, которая должна идти в двух направлениях: композиционном и стилистическом.

Все издание должно составить пять книг по 10 авторских листов в каждой книге:

книга первая — включит сказки о животных,

книги вторая и третья — волшебные и волшебно-героические сказки,

книга четвертая — новеллистические и сатирические сказки,

книга пятая — современные сказки с советской тематикой.

Я предлагаю Детиздату ЦК ВЛКСМ издание, под моей редакцией, пяти сборников сказок. Работать над текстом будет бригада из трех человек: А. Нечаев, Н. Рыбакова и третий — фольклорист, нами намеченный (но окончательно мы еще на нем не остановились).

Первый том должен быть подобран к октябрю сего года с тем, чтобы выйти зимой 1938-39 года.

С тов. приветом

Алексей Толстой.

Кто такой был этот «босяк», который со страниц первой книжки молодого Максима Горького пошел горделиво и уверенно гулять по миру?

«Босяк» — деклассированный человек — был началом единой темы Горького, темы, открывшей его славную долгую творческую жизнь… Темы о «гордом человеке», темы воинственной, революционной, оптимистической и по своим внутренним качествам — с самого начала — большевистской: темы социалистического гуманизма.

Горький начал с деклассированного человека и кончил человеком бесклассовым. Казалось бы, между этими двумя людьми нет никакой связи: один — продукт капиталистического помещичьего российского общества девяностых годов, другой — новый человек нового, социалистического мира.

Но между ними протянута единая тема творчества и всей политической борьбы Горького.

«Босяк» был символом бунта против мещанского общества царской России, где в чаду постных пирогов, в душной тишине, нарушаемой подземными гулами пролетарского гнева, шелестели ассигнации под жирными пальцами звероподобного купечества и всяческих мироедов.

«Босяк» Горького не был протестом мелкобуржуазной среды, радикализмом, не был анархическим отрицанием всякого общества вообще. (Такому радикализму, такому анархическому протесту немало было отдано художественных сил в Европе и Америке в то время.)

«Босяк» Горького был вызовом, брошенным капиталистическому миру во имя грядущей пролетарской революции. Мне трудно определить долю сознательности в революционной целеустремленности Горького девяностых годов. Это дело литературных исследователей. Но мы знаем, что Горький быстро и прямо пришел к Ленину. Это не случайное знакомство и дружба. Это обусловлено всей целеустремленной тематикой Горького.

Дружбой с Лениным и Сталиным Горький конкретизирует свою тему о торжестве освобожденного человека, тему высшего или пролетарского гуманизма.

Горький пришел в русскую литературу на закате творчества Льва Толстого и в расцвете творчества Антона Чехова.

Лев Толстой и Чехов были тоже гуманисты. Лев Толстой сурово, гордо и надменно утверждал в том социальном строе, который прежде всего нужно было вдребезги разрушить и который он мыслил слишком прочным и долговечным, — утверждал формы высшей морали.

Лев Толстой не мог не видеть противоречия между типом мыслимого им человека и обществом. Поэтому он анархически отрицал всякое социальное давление, то есть он приходил к выводам анархизма в его самой идеалистической концепции. Он строил облик прекрасного человека, свойственный лишь человеку социалистического, бесклассового общества. И в этом было основное противоречие Льва Толстого.

Гуманизм Антона Чехова был разночинный, интеллигентский, заранее обреченный на то, чтобы быть задавленным громадой чудовищного социального строя царской России.

Чехов взращивал ароматные, хрупкие цветы гуманизма и сам с бездейственной жалостью оглядывался на их недолговечную красоту.