Читать онлайн «Сосна и олива или Неприметные прелести Святой Земли». Страница 95

В Назарете понимаешь, что израильская компартия – не «агенты Москвы», но подлинная живая партия Палестины. Она довольно умерена, и радикальные палестинские группы обвиняют ее в сотрудничестве с сионизмом. Компартия признает право Израиля на существование и молчит о возврате беженцев 48-го года, но ее влияние среди евреев невелико. Еврейский политический истэблишмент бойкотирует РАКАХ, и сионисты-социалисты не решились в 1984 году составить правительство, опирающееся на коммунистов. Но среди палестинцев – граждан Израиля («Израильских арабов», как их называют сионисты) коммунисты играют важную, если не главную роль.

Коммунистом был и отпетый в Назаретском соборе Благовещения православный палестинский писатель Эмиль Хабиби. Он был погребен в Хайфе, и на его надгробье выбита составленная им самим эпитафия: «Остался в Хайфе». Тонкий художник, Хабиби подытожил в этих словах важную часть своей жизни. Ведь для его поколения, как для Алисы в стране чудес, нужно было прилагать много усилий, чтобы остаться на одном месте. Наряду с Тауфиком Зиядом, он стал пророком «оставания», по-арабски – «цумуд».

После изгнания 90% коренного палестинского населения уцелевшие 10%, отцы теперешних «израильских арабов», оказались под страшным прессом военных властей, стали жертвами дискриминации. У них конфисковали земли, разрушали дома. Они не могли выйти из деревни без пропуска, подписанного еврейским комендантом. Но еще хуже было моральное давление. От них требовалось ежечасно демонстрировать свою преданность еврейскому государству, построенному на руинах Палестины и на могилах их близких. От них требовалось сотрудничать с органами госбезопасности. За отказ они шли на пытки или в изгнание.

Не удивительно, что целое поколение было сломлено. Когда в 1967 году Израиль завоевал остаток палестинских земель, встреча родичей с двух сторон «зеленой черты» оказалась непростой. Вольные палестинцы поначалу видели в своих израильских собратьях – изменников, коллаборационистов. Те и сами не знали, как объяснить свою позицию. Хабиби спас честь израильских палестинцев: он дал идеологическое оформление их пассивной борьбе. Она получила название «цумуда». Остаться на родине, удержаться вопреки всему – было настоящим подвигом, сказал Хабиби. Оставшиеся хранили память Святой Земли, память древней Палестины, память ее разоренных сел, память народа.

Герой его лучшего романа «Опсимист» (оптимист+пессимист) – профессиональный «цумудист», маленький человек, насмерть запуганный репрессивным сионистским аппаратом, ставший свидетелем гибели арабской Палестины и сотен сел Галилеи, готов унижаться перед новыми еврейскими правителями, махать израильским флагом, представляться идиотом, как Швейк – лишь бы удержаться и остаться на родине.

Мне он напомнил моего дядюшку Якова, московского инженера. Дядя Яков исхитрился не сесть в дни Сталина, он остался на своем месте в главке, когда вокруг рубили головы. Но он всего боялся. Даже ночью жене на ушко он не смел сказать того, что думал. В ГУЛАГ он не попал, но его опалило ужасом сталинской опричнины.

Опсимист родился в зажиточном селе Тантура, возле кургана древнего Дора. Тантура славилась своими арбузами, как Яффа – апельсинами. Она погибла в 1948 году. И на ее руинах построен кемпинг Нахшолим.

Сын Опсимиста бросает в лицо родителям слова, вполне понятные моему диссидентскому поколению: «Я с детства слышал только ваш шепот. Когда я пошел в школу, вы меня предупредили: «Держи язык за зубами». Когда я рассказал вам, что подружился с учителем, вы меня предупредили: «Может, он следит за тобой». Когда я проклял тех, кто разрушил Тантуру, вы прошептали: «Не болтай лишнего». Я пел под душем и отец мне крикнул: «Не пой эту песню. У стен есть уши. Надо быть поосторожнее». Хочу хоть раз в жизни не быть осторожным. Ведь я задыхался!»

Сын «опсимиста» обороняется от израильских солдат на руинах Тантуры. В конце книги «опсимист» возвращается на берег Тантуры, и разговаривает с еврейским мальчиком. «Мальчик спросил меня:

– Дядя, на каком языке вы говорите?

– На арабском.

– А с кем?

– С рыбкой.

– А что, рыбка понимает только по-арабски?

– Это старая рыбка. Она жила здесь, когда тут еще были арабы.

– А маленькая рыбка понимает иврит?

– Она понимает и иврит, и арабский, и все другие языки. Ведь моря друг с другом соединяются. В них живут всякие рыбы.

Так выглядела мечта Хабиби о Палестине – море, в котором живут всякие рыбы. В Израиле его книги были переведены на иврит (молодым израильским палестинским писателем Антоном Шамасом) и инсценированы. Монопьесу «Опсимист» исполнял замечательный актер Мухаммад Бахри, голубоглазый красавец с сухощавым интеллигентным лицом

Кроме коммунистов, «израильских арабов» пытались привлечь и левые сионисты. Неудача их попыток понятна, если рассмотреть их детище – арабско-еврейский институт “Гиват Хавива”.

Идея “Гиват Хавивы” прекрасна (на фоне полного апартеида в школьном образовании): арабские и еврейские дети растут и учатся вместе, говорят по-арабски и на иврите. Израильская армия дает еврейским ученикам “Гиват Хавивы” отсрочку на год для завершения занятий: после школы ученики идут в армию в Службу Безопасности. Иными словами, пока еврейско-палестинский конфликт не разрешен, такие школы могут только выпускать лучших шинбетников. Это, конечно, трагедия для учеников, и для учителей, и для левых социалистов с добрыми намерениями. Ее предвосхитил Киплинг, у которого Ким мог только шпионить за индусами.

Смущенные арабским монолитом Галилеи, израильтяне решили построить рядом с Назаретом еврейский городок. Так возник Верхний Назарет. Такие города не могут быть удачными – города должны расти, как деревья, как цветы, как жемчуг, и искусственные жемчужины редко получаются прекрасными в нашем мире. Городу нужен тыл, сельская периферия, – а этого не было у Верхнего Назарета и других возникших таким же образом городов Израиля.

Некоторые города возникают из стратегических соображений: так возникли Ленинград, Кесария, Александрия, великие порты. И такого потенциала не было у Верхнего Назарета, – как и у Афулы, Бет Шеана, Мигдал гаЭмека, Шломи, Маалот. Все эти города были построены без всякой связи с местностью, из однотипных домов» и заселены новыми иммигрантами, в случае Верхнего Назарета в основном румынскими евреями. Верхний Назарет – чистый, аккуратный городок, с высокой занятостью, где много заводов. Он мог бы стоять в любом месте на свете, и так он и выглядит. Не понятно, зачем он нужен.

Я люблю города. Города – нехорошие люди, города – стервы, но без стерв скучно. В городах куют полезные гвозди и ставят “Махабхарату”. С Богом можно общаться и без города, но искусству нужен город. Мир без Парижа, Лондона, Токио был бы другим, не таким интересным. Но обычный современный город – не Париж. Его населяет толпа, которая не ходит в театры и не создает культуры. В Верхнем Назарете нет, да и не будет театра, не напишут в нем и книг. Дело не в размере: в средневековом Ковентри, маленьком городке, ставились мистерии, в современном Ковентри только заполняют отчеты. В средние века окрестности Ковентри были отдельной страной, как удел графа Маэда на берегу холодного Японского моря. В более тесно связанном мире становится меньше столиц, и для полезных служб нет надобности в этих городах. Мир не заметил бы исчезновения Верхнего Назарета – даже в округе этого бы не заметили.

Глядя на два Назарета, снова можно вспомнить загадку недавнего прошлого Палестины – была ли эта страна дикой пустыней до прихода сионистов. Сегодняшние евреи из Америки и России, приезжающие в Святую землю, с удовольствием смотрят на чистые улицы и зеленые газоны Верхнего города, похожие и знакомые, и фыркают, глядя на восточную грязь Назарета. Палестина 18—19 вв. была еще менее похожа на Верхний Назарет, который, возможно, казался пришельцам – идеалом.

Верхний Назарет был основан во имя изменения демографического баланса в Нижней Галилее и его рост был стимулирован административными мерами, скорее, чем естественным стремлением в город. Но Назарет растет, как и все города – за счет крестьян, уходящих в город. Их тех же соображений израильтяне не разрешают арабам Назарета свободно строиться: земли города были конфискованы для строительства Верхнего Назарета. И, хотя практикуемая израильтянами дискриминация отвратительна, эта политика все же имеет положительный аспект: она приостанавливает бегство крестьян из сел в город и откладывает возникновение разбухшего от бараков, шантитаунов, нахаловок города, каких так много в Третьем мире.

Растущие, как дикое мясо, города Третьего мира ужасны. От Калькутты и Бомбея до Хеврона и Каира они слишком разбухли; они, как рак, отсасывают здоровые соки из деревенского организма. Слишком много крестьян покидает села и пускается на заработки в города, населяет бесконечные нахаловки от Лагоса до Шхема. Этот процесс нельзя назвать естественным хотя бы потому, что он вызван субсидиями на продукты питания, закупками американской пшеницы, получением английской филантропической помощи. Ни одно правительство не может морить людей голодом – поэтому продолжаются закупки продовольствия за границей, увеличивается удельный вес субсидий, пустеют села и множится городской люмпен-пролетариат.