Читать онлайн «Сосна и олива или Неприметные прелести Святой Земли». Страница 72

Русские евреи, приезжавшие в Израиль в начале 70-х годов, немало пострадали от этого свойства израильтян: когда мы покупали квартиры в кредит, покупали машины без 200% пошлин, ездили за границу без налога на выезд, израильтяне – и восточные, и западные, ужасно возмущались, говоря, что им это положено. Деньги на абсорбцию русских евреев шли не из награбленного в 1948, но из Америки, однако национальный характер не так быстро меняется – израильтяне считают, что в стране происходит дележ пирога, от которого нужно урвать кусок. Да, может, они и правы – какая разница, откуда идет не заработанное – из Америки или от дележа палестинских земель.

Восточные, и западные евреи стали активно использовать арабский труд после 1967 года – если израильтянам все положено, кто-то должен работать. В наши дни возникло национально-вертикальное разделение труда: израильтянин-ашкенази – архитектор, восточный еврей – подрядчик и десятник, кирпичи таскает араб. Израильтянин – хозяин апельсиновой рощи, арабы убирают апельсины, восточные евреи командуют погрузкой.

Евреи, которые немало старались подчеркнуть различие между палестинцами-христианами и палестинцами-мусульманами, проглядели момент возникновения новой нации – восточно-еврейской. Восточные евреи – уроженцы Магриба и Месопотамии – раньше не ощущали внутренней связи и единства между собой. Сам термин “эдот а-мизрах”, восточные общины, обозначение всех не-европейских еврейских групп, (вроде “инородцы”) сплотил общины, разобщенные ранее. Поэтому сейчас восточные евреи куда ближе друг к другу, чем были в 1948 году, хотя различия остались в силе: иракские евреи так и не спелись с евреями Марокко. Иракские евреи принесли с собой из Багдада социалистические традиции и нашли общий язык с социалистическим истэблишментом ашкеназийского Израиля. Йеменские евреи оказались наиболее “израильскими”, они способны без усилий жить с “израильтянами” любой партии благодаря своему легкому характеру.

Евреи Магриба – одна из самых больших общин Израиля – у себя на родине не знали социализма и сионизма. Амос Оз утверждает, что между Марокко и Польшей немало общего – Менахем Бегин из польского местечка и Абузагло из касбы Феза жили на окраинах французской провинциальной культуры, с ее культом семьи, патриархальности, целованием ручек, маршалами в роскошных мундирах, патриотическими речами и адвокатами. Эта культурная общность, по мнению Амоса Оза, и привела евреев Марокко в партию Бегина.

Но дело обстоит проще – восточные евреи блоком пошли за партией Бегина, потому что она была в оппозиции правящему истэблишменту. С тех пор партия Бегина и Шамира стала во многом партией восточных евреев, хотя в ее руководстве сидят считанные марокканцы. Это не парадокс – в руководстве партии русского рабочего класса РКП(б) было больше мещан, евреев, захудалых дворян и разночинцев, чем рабочих от станка. Сегодняшнее израильское общество напоминает ливанское – партии выражают интересы различных этнических групп, и используют идеологию лишь для прикрытия своего этнического характера.

Восточные евреи расселились по всему Иерусалимскому коридору, вплоть до Мусрары, стоящей против Дамасских ворот Старого города, где Арабский Легион остановил бригады Пальмаха. Мусрара была богатым районом, и новых иммигрантов поселили в виллах. Как и в Эн Кареме, они страдали и мечтали о квартирах в современных бетонных блоках. Арабские виллы не пошли им впрок – Мусрара славится наркотиками, бандитизмом, проституцией, нищетой. Европейские евреи пробовали покупать дома в Мусраре, но местные жители оказались слишком враждебными, и в результате Мусрара осталась марокканской.

Из Мусрары вышли “Черные Пантеры” – заметное в начале 70-х годов движение молодых марокканских евреев. Один из них, Саадия Марциано, стал потом членом парламента от левой партии “Мокед” – “Шели”, другой, Чарли Битон, от коммунистической партии. Для обеих левых партий немалым разочарованием было то, что эти депутаты не смогли привлечь “свой” электорат – в Мусраре за партию Чарли Битона проголосовало два или три человека, столько же получила партия Саадии Марциано. Видимо, потенциальный электорат “Пантер” не одобрил ни их союза с “ашкеназийской” и “арабской” партиями, ни вообще союза с левыми. Победа Ликуда, подлинной партии северо-африканского еврейства, на выборах 1977 г и вовсе похоронила шансы “Пантер”. Марокканские евреи предпочли голосовать за Бегина и Давида Леви.

Флиртовали с жителями Мусрары и прочих восточных районов все левые партии ашкеназийского Израиля, но это обернулось разочарованием – восточные евреи предпочли шовинистские, религиозные партии – Ликуд, р.Каханэ, а потом – ШАС.

Я, впрочем, и сам увлекался «Черными Пантерами». Молодым солдатом, в отпуске перед дембелем я шатался по дождливым улицам Иерусалима, не зная, куда пойти, ни в этот день, ни в будущем. Мальчишка с кипой-ермолкой подошел и сунул мне листовку: объявление о митинге р.Каханэ в одном из залов Иерусалима. Я пошел от нечего делать: цивильный Израиль был для меня книгой за семью печатями. Каханэ кричал с трибуны, требовал ограничить рождаемость у арабов, карать тюрьмой за межрасовую любовь, – его беспокоили плодородные куссы палестинок и любострастные зеббы палестинцев. Он был окружен стайкой мерзких молодчиков, узких в кости, пестро одетых детей бедных восточных трущоб. Стоило кому-то из противников Каханэ сказать слово, как они кидались на него, ревом заглушая голоса протеста. (Впоследствии среди молодчиков Каханэ выделился выходец из России Виктор-Авигдор Эскин, смазливый, смахивающий на любимца Иоанна, Басманова, “с девичьей улыбкой, с змеиной душой”, блондинистый, мечта Эрнста Рема. Он специализировался на интеллектуальной стороне работы – он с несколькими дружками срывал собрания в Академии, в институте Ван Лира, врывался, орал “Изменники! Продались арабам!”, пока его не выводили. Он пользуется большой популярностью среди русских евреев и по сей день).

На том собрании каханистов определилось мое политическое будущее. Так меня вдохновили слова Каханэ, что я попросил слова и сказал: “Квод ха-рав, почтеннейший раввин” – тут молодчики Каханэ живо заткнули всем рты, чтоб не мешали говорить молодому человеку, величающему Каханэ “квод ха-рав”. Я воспользовался тишиной и спросил, во-первых, собирается ли он ограничить рождаемость у палестинцев кастрацией мужчин или стерилизацией женщин, и, во-вторых, почему его молодчики так похожи на штурмовиков Рема?

Ответа я не услышал, штурмовички Кахане бросились на меня бурной лавиной, и митинг на этом окончился, началась свалка. Противники Каханэ окружили меня тесным кольцом и сражались, как за тело Патрокла. Я стоял посреди кольца и еще что-то втолковывал сторонам. Затем защитники увели меня и привели в кафэ “Таамон”. И тут выяснилось, что мои спасители были “Черными Пантерами”, принявшими меня за араба – полустертый русский выговор похож на арабский, а черты лица у арабов и евреев сходны. Так началась моя дружба с “Пантерами”. И хотя они были ненадежными союзниками иерусалимской левой, они придавали ей хоть какую-то глубину, хоть как-то выводили ее из салонных просторов.

Один из центров жизни восточного еврейства – рынок Маханэ Иуда, на западе Яффской дороги. Этот огромный рынок – подлинный бастион крайне правых “базари”, и лидерам лейбористского, ашкеназийского Израиля там обеспечена враждебная встреча. Шимон Перес пробовал заходить на рынок в ходе своих предвыборных кампаний, но дело чуть не окончилось судом Линча.

Восточные евреи, жители Катамонов, Мусрары, Нахлаот, и других районов занимаются торговлей и мелкими подрядами, где можно не платить налогов. Поэтому в основном они не так уж бедны, как представляется по официальным отчетам, относящим их к беднейшей прослойке. В правительственных учреждениях раньше восточных евреев было мало, но после 1977 года многим удалось продвинуться и занять важные посты. Там, где им удалось это сделать, ашкеназийские работники жаловались на ярую дискриминацию со стороны новых начальников. В особенности много было таких жалоб у работников министерств, оказавшихся в руках у ТАМИ, предшественницы ШАС, в частности, в министерстве Абсорбции Иммигрантов.

Главный праздник марокканских евреев – мимуна. который они празднуют по окончании праздника Пасхи. Они связывают его происхождение с памятью Рамбама. Это чисто марокканский праздник, который они принесли с собой. В вечер мимуны марокканские евреи ходят друг к другу в гости, а в наши дни власти поощряют и приглашения ашкеназийцев. В день мимуны сотни тысяч марокканцев собираются в саду Саккера, на огромный пикник, где каждая семья печет себе шашлыки на угольях под музыку огромных магнитофонов. Прочие восточные общины ставят там свои палатки: марокканцы – самая большая восточная община, и прочие общины равняются на нее. Одно время мимуна носила ярко анти-ашкеназийский характер, но в наше время это, видимо, прошло. Это малоинтересный праздник для постороннего наблюдателя.