Читать онлайн «Куда ведет кризис культуры? Опыт междисциплинарных диалогов». Страница 123

Игорь Клямкин: Сказано, что это модерн при сохранении ведущей роли государства в экономике (этакратическая модель) и не западном типе демократии. А каком именно, и в самом деле не ясно.

Игорь Яковенко: Не составилось у меня и определенного представления об исторической стадии, на которой мы сегодня находимся. Наталья Евгеньевна говорит, что мы живем в ситуации, когда общинное сознание (сознание, восходящее к общинным моделям) в целом находится на стадии разложения. С этим я согласен. Но мне не понятно другое. Мне не понятно, российское сознание по преимуществу еще общинное или мы прошли какой-то перевал? Мы имеем дело с остатками общинного или с общинным, которое достаточно сильно?

Игорь Клямкин: Коллега Паин считает, что нет у нас уже ничего общинного…

Игорь Яковенко:

Имеет на то полное право, как и я имею право так не считать.

И последнее. Из логики докладчика следует, что путь развития, который выберет страна, задается имманентными факторами и процессами. По-моему, это совсем не очевидно. Мы живем в высоко конкурентном и динамичном мире. Скорее всего, Россия выберет тот сектор мирового целого, который ей достанется.

Если же оценивать доклад Натальи Евгеньевны в целом, то я должен сказать, что он в высшей степени полезен для культуролога.

Игорь Клямкин:

Спасибо, Игорь Григорьевич. Мне показались интересными суждения о промежуточности и неустойчивости российского «альтернативного модерна» в случае, если он состоится. Однако суждено ему состояться или нет, – вопрос, остающийся открытым.

Следующий – Михаил Афанасьев.

Михаил Афанасьев:

«Модернизация в России блокируется не „менталитетом“ россиян, а безответственностью должностных лиц»

Доклад Натальи Евгеньевны Тихоновой, как и все ее тексты, интересен и основателен. Не претендуя на развернутый анализ и опуская ряд вопросов, кратко выскажу соображения по докладу в контексте общей темы нашего семинара, т.е. в контексте кризиса российской культуры. Но сначала несколько замечаний по диагностике ситуации.

Наталья Евгеньевна солидаризуется с характеристикой господствующей в России нормативно-ценностной системы как системы этакратической. Обоснование таково: «Государство в рамках этой системы норм – инструмент реализации интересов макрообщности, и именно ее интересами как целого и должно оно руководствоваться…». И «не случайно», мол, абсолютное большинство россиян считает, что «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности».

Замечу, однако, что представленное понимание государства – якобы «этакратическое» – соответствует кантовским категориям гражданского состояния, публичного права и патриотического правления (imperium non paternale, sed patrioticum). Процитирую: « Патриотическим называется именно такой образ мыслей, когда каждый в государстве (не исключая и его главы) рассматривает общность как материнское лоно, а страну свою как почву, возделанную отцами, – почву, на которой и из которой он сам вырос и которую он как драгоценный залог должен оставить после себя для того лишь, чтобы охранять права общности посредством законов совместной воли, а вовсе не считает себя вправе использовать ее по своему капризу» [136] . Так что если бы воплотился в жизнь «этакратический» идеал россиян, согласно которому – цитирую теперь докладчика – «государство, как выразитель общих интересов, должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа как единой общности», то мы бы жили в национальном правовом государстве. И была б Россия imperium non paternale, sed patrioticum.

Впрочем, как сообщается далее в докладе, российский государственный идеал уже разбился вдребезги, и в действительности россияне при решении важных для них вопросов руководствуются сугубо частными интересами. Притом именно государственные чиновники менее всех готовы считаться с интересами государства, хотя и все прочие социальные группы не слишком от них отличаются. Однако лично у меня крах государственной идеи, даже если обозвать ее «этакратической», вызывает чувство не воспарения, но тяжести.

Кроме того, у меня возникают два вопроса. Первый – чисто логический: как может нормативно-ценностная система «этакратии» аннигилироваться и при этом господствовать? Социологические данные показывают, что в «паттернах» социальной реальности от этой пресловутой «системы» уже не осталось и следа. Стало быть, «господствует» она исключительно в теоретическом наследии. Второй вопрос – более практический, хотя и теоретический, конечно, тоже. Может быть, главная проблема российской жизни – ее модернизации, да и просто продолжения – состоит все-таки не в Левиафане, давно издохшем и сгнившем, а в актуальной войне всех против всех ?

Докладчик констатирует постепенное формирование и распространение в России «характерных для сознания модерна на микроуровне норм, ценностей и установок (нонконформизм, индивидуализм, внутренний локус-контроль, ориентация на конкурентную рыночную экономику и т.д.)». Но при этом высказывается и предположение о формировании в России некоего « альтернативного модерна». Ну что ж, пусть так. В конце концов модерн альтернативен по определению. Весь вопрос в содержании и качестве предполагаемой альтернативы. Так в чем же она, эта новая российская альтернатива состоит? Поищем ответ в докладе.

В нем говорится, что в России «многие ключевые и характерные нормы, ценности и установки принципиально отличаются от ассоциируемых обычно с западной культурой». Не буду останавливаться на том, что здесь игнорируется факт альтернативности самой западной культуры и противоречивости ее эволюции, равно как и на других своих претензиях к этой формулировке. Итак, «Россия – не Европа». В целом это очевидно. Но в чем все же принципиальная разница между ними в плане нормативно-ценностных установок? Ведь если «характерные для сознания модерна» ценности индивидуализма и конкуренции , как показано в докладе, распространяются в России неуклонно, и практически ничто им не может противостоять, то никакой принципиально иной, альтернативной интенции здесь нет.

Игорь Клямкин: Наталья Евгеньевна утверждает, что такая альтернативная интенция обнаруживается в представлениях наших сограждан о желательном политическом устройстве.

Михаил Афанасьев:

То есть все дело в « недемократичности » россиян? Но ведь доклад и в данном отношении не устанавливает принципиальных различий между ними и западными людьми. «Даже у „традиционалистов-этакратов“, имеющих максимальный балл по данной шкале, – констатирует Наталья Евгеньевна, – толерантность к неравномерности распределения и иерархизированности власти чуть ниже, чем в Великобритании, Германии и США, и вдвое ниже, чем в Турции или Бразилии. Если же говорить о „российских модернистах“, то их показатели толерантности к неравномерности распределения власти в обществе находятся между показателями Израиля и Дании. Так что все россияне по этому показателю вполне вписываются в ареал западной культуры, и отличия их от других стран этой культуры связаны отнюдь не с их „недемократичностью“ на микроуровне».

Похоже, что тезис об «альтернативном модерне» автор доклада выводит исключительно из декларируемого российскими респондентами нежелания жить по указке Запада. Признавать Запад, в том числе Евросоюз, в качестве гегемона не желает абсолютное большинство россиян, включая и тех, кто ориентирован на модернизацию. Однако никакой установки на «альтернативность» отсюда, по-моему, не следует. «Российские модернисты», констатируется в докладе, «не ориентированы на то, что Россия должна идти западным путем». Но что это такое – «западный путь»? И что имеют в виду «российские модернисты», ориентируясь на рыночную экономику и демократию, но открещиваясь, по определению автора доклада, от «западного пути»?

Мне кажется, что тут налицо смешение цивилизационного выбора и геополитической ориентации. Это распространенное смешение и проистекающее из него заблуждение были раскрыты мною в рамках проекта «Российские элиты развития: запрос на новый курс», осуществленного по заказу «Либеральной миссии». Если же такого смешения не допускать, то получится, что изрядная часть российского общества вполне осознанно отдает предпочтение европейским стандартам и институтам, но при этом не готова смириться с необычной для России ролью сателлита. И что же здесь «альтернативного»? Ведь еще П.Б. Струве говаривал: «Я – западник, а потому государственник и националист». Да и где успешные национальные реформаторы-модернизаторы рассуждали и действовали не в категориях ответа на западный вызов? В Германии? В Японии? В Бразилии?

Таким образом, в ориентациях на индивидуализм, конкуренцию и демократию непреодолимых различий между россиянами и европейцами нет. Что же до антизападных настроений, то они отражают вовсе не иной цивилизационный «код», а геополитическую тревогу и обычную ревность. Но если так, то есть ли тогда вообще что-то, что принципиально отличает российский социум?