Читать онлайн «След: Философия. История. Современность». Страница 88

Тут появились слова, может быть, важнейшие для предлагаемого рассуждения: большинство и голосование. Это — демократия. Сегодня нельзя вести разговор о культуре вне контекста демократии. Демократия и есть наиболее действенный агент и катализатор цивилизационной мутации культуры. Разум всеобщ, то есть демократичен. Цивилизация и демократия внутренне сродны, едва ли не тождественны. Разумными, рациональными аргументами нельзя обосновать какую-либо социальную иерархию, очень легко и, так сказать, органично обосновываемую в любом культурном мифе. И цивилизация в эпоху восстания масс взамен красоты, требующей высокого строя души, предлагает всем доступный комфорт — доступный не только экономически, но и, так сказать, духовно, как норма долженствования. Господствует, по крайней мере в установке, гедонизм и эвдемонизм, ориентация на счастье, хотя бы на тот же комфорт. Человек, однажды этого вкусивший, от подобных завоеваний (и идеалов) уже не откажется, он уже совращен и прельщен «умным духом», коварным змием цивилизации. Вопрос все тот же возникает: а нужно ли отказываться? Это и есть вопрос о Фаринелли и Карло Броски. Что лучше: превратить мальчика в кастрата во имя высокого искусства и всяческого бельканто или отказаться от этого проекта и дать ему вкусить некие элементарные радости бытия? Вопрос этот риторический, на самом деле уже не существующий. Высота и глубина исчезли, но культура, в упрощенной форме цивилизации, пошла вширь, приобщила к ликбезу, медицинскому страхованию, правилам гигиены.

Внутренних аргументов и двигательных сил к новому культурному ренессансу внутри цивилизации уже не найти. Но можно теоретически обсудить вопрос о возможности появления нового культурного мифа и соответствующей парадигмы социального бытия — в воздействиях на цивилизованный мир извне. Это вопрос о возможности нового варварства, способного к культуротворческим фикциям. Парадокс в том, что культура ближе к варварству, к Блоковой «стихии», чем к цивилизации. Культура создается в «ночные», органические, а не критические эпохи. В России еще до Бердяева это очень хорошо понимал Константин Леонтьев, недаром ценивший турок в фесках выше, чем балканских славян в пиджаках. Правда, со славянами он напутал, они оказались очень даже органичны и «культурны», устроив резню в Боснии и в Косово.

Культура вырастает на крови, она дитя трагедии. Это кастрация детей, это человекоубийство — жертвоприношения живых людей во имя сверхличных целей. И если балканские сербы не особенно убеждают в собственной культурности, то можно вспомнить Россию с Толстым, Лениным и Платоновым. Ленин тут — необходимая связка, неизбежное звено в цепи культуры. Ибо культура не только полет, но и цепи. Цивилизация же — автомобиль, передвигающийся по поверхности и никуда не взлетающий, но с завидной скоростью доставляющий в нужное место. Вот это и есть движение вширь. Двигаться вглубь сегодня можно, лишь отказавшись от дневного света. В эпоху цивилизации ренессанс культуры, то есть мифа, фикции, легенды, — это фашизм.

Понятно, что помянутые балканские славяне вкупе с боснийскими мусульманами, ни мусульмане ближневосточные, ни созерцательные индийцы, ни южноамериканцы с ламбадой и Маркесом — цивилизации, Западу вызова не представляют. Вызов может прийти с Дальнего Востока, от Японии и Китая. Собственно, Америка с ним уже и сталкивается, территория Соединенных Штатов медленно, но верно — да не так уж и медленно — колонизируется соответствующим контингентом. Ассоциации тут могут возникать всякие, в том числе, конечно же, и устрашающие. Американцы были неприятно удивлены происшествием с отечественным тинейджером, мазавшим в Сингапуре стены пресловутыми граффити и за это по приговору суда подвергнутым палочному наказанию. Если сопоставить это с таким, например, фактом, что треть недвижимости Лос-Анджелеса в руках японцев, то может стать неуютно на душе. Конечно, упасть производству эти люди не дадут и порядок с чистотой соблюдут, но пугает как раз перспектива такого порядка, поддерживаемого телесными наказаниями.

Но вот еще вопрос, — и даже не вопрос, а утверждение, уверенность: эти люди Александрийскую библиотеку не сожгут. Омаров среди них нет, и Гитлеров, и даже Фамусовых. Еще Мережковский писал о «желтолицых позитивистах»: у китайцев изначально не было вкуса к метафизическим фикциям. Оставленные на себя в меняющемся мире, они, конечно, могут наломать дров (маоизм, японский империализм), но опыт пребывания в Америке дальневосточных «ориенталов», опыт их непосредственного вживания в цивилизацию убеждает в высочайшей их способности к ассимиляции. Ассимиляции к чему? Конечно, не только к Мак-Доналдам и super-buggy pants, но, скажем, и к скрипичной игре. Человек, снявший в Америке и об Америке фильм «Ледяной шторм», это, конечно, не совсем американец — и совсем не варвар. Скорее всего это и есть необходимый синтез, конвергенция и окончательная дружба народов. Что лучше: Анг Ли в Америке или американский пачкун в Сингапуре?

И надо ли забывать о том, что человек, сложивший гимн демократической цивилизации под названием «Конец истории», носит имя Фрэнсис Фукуяма? А «яма» по-японски значит гора.

Гибель принцессы Дианы и все за этим последовавшее — большое, конечно, событие, еще раз и чрезвычайно выразительно продемонстрировавшее основные черты нашего времени, нашего демократического века. Это был в некотором роде триумф демократии — если, конечно, можно говорить о триумфах в связи с такими трагическими событиями. Но есть такое ходовое выражение в английском языке — триумф и трагедия; так назвал один из томов своих военных мемуаров Черчилль. Это словосочетание вызывает ассоциации скорее античные — что-то связанное с роком. Тютчев вспоминается, если хотите: «Пускай олимпийцы завистливым оком / Следят за борьбой непокорных сердец. / Кто ратуя пал, побежденный лишь роком, / Тот вырвал из рук их победный венец». «Ратуя» значит «борясь». Диана, безусловно, в самой гибели своей обрела некий победный венец; но значит ли это, что она боролась, что она борец по самой своей природе?

Недостатков в положительных ответах нет. Вот что писала, например, Джули Бёрчхилл — комментатор английской газеты «Гардиан»:

Мы знаем нескольких Диан — добросердечную, стильную, исполняющую долг. Конечно, во всех этих обликах она была самой собой — настоящей Дианой. Но мы не заметили другой великой Дианы — Дианы Разрушительницы. Это была самая мощная в Англии защитница республиканского дела со времен Кромвеля. И великой республиканкой она была потому, что самим своим явлением показала бессмысленность идеи о людях, предназначенных править от рождения. Она позволила разглядеть в Виндзорском дворце то, что он и есть на деле: тупой неповоротливый динозавр, пачкающий мир своими надменностью и невежеством.

Атака на королевскую семью велась — да и до сих пор ведется — повсеместная и безжалостная. Та же Джули Бёрчхилл писала:

Конечно, ее жизнь была сказкой, написанной по сценарию братьев Гримм, — вариант Золушки, которая, однако, попала во дворец не в награду за свою красоту и добродетель, а в наказание за них.

Напомню: это пишет англичанка, жительница страны, сохранившей и уважающей институт монархии. Представить королевскую семью скопищем сказочных монстров — это, конечно, о многом говорит в современном умонастроении англичан — о сдвигах в их умонастроении и эмоциях. Совсем недавний, уже после похорон Дианы, опрос показал, что пятьдесят три процента англичан хотят, чтобы королева Елизавета покинула престол в течение ближайших трех лет. Это еще не отказ от монархии как таковой — просто желание видеть на троне сына Дианы Уильяма: на него проецируются чувства, испытываемые массами к Диане.

Не случайно появление нового термина — народная принцесса. Плакальщики (а в основном плакальщицы) говорят, что Диана продемонстрировала свою идентичность с людьми: она такая же, как все. Этот сюжет уже вызвал несколько иронических комментариев — ничего себе, как все! — но все же его нужно рассматривать скорее серьезно, здесь есть тема. Процитирую еще одну английскую журналистку — Барбару Эмиел из газеты «Дейли телеграф»:

Она пыталась, и не без успеха, создать параллельный двор, в котором нашла бы реализацию ее жажда общественного служения. Желая охранить свою личную жизнь от взоров публики, она в то же время получала удовольствие от стиля, культивируемого голливудскими звездами: драматические любовные связи, публичные слезы и публичные же признания.

Это чрезвычайно важный пункт. Вот что пишет об этом очень серьезный американский колумнист Джордж Уилл: