Читать онлайн «Пушкин. Бродский. Империя и судьба. Том 1. Драма великой страны». Страница 48

«Внутренняя часть обширной территории, вдающейся в пределы империи, по-прежнему находится во власти нескольких полудиких народцев, которых не смогли ни победить силой оружия, ни покорить более действенными средствами цивилизации. Эти орды нападают на наши одинокие посты, истребляют наши войска по частям, затрудняют сообщение и совершают набеги в глубь наших пограничных провинций».

Лунин отметает все объяснения неудач русских войск труднодоступной местностью, тяжелым климатом, воинственностью горцев. Он уверен, что все дело в неспособности петербургского правительства рационально организовать процесс завоевания. В необходимости самого покорения Кавказа силой оружия у него нет сомнений. Но самое главное – Лунин считает, что усмирить Кавказ и прочно включить его в состав империи способно только либеральное правительство, действующее на основе идей Тайного общества. И он оказался недалек от истины – стремительное окончание Кавказской войны произошло именно в наиболее либеральный период царствования Александра II.

Причин было много, но смена политического курса Петербурга сыграла не последнюю роль.

Как и Пестель в 1824 году, Лунин в 1840-м обосновывал неизбежность экспансии России на юго-восток.

Исходя из всего вышесказанного, можно утверждать, что приход к власти либералов в 1825 году не замедлил бы, но интенсифицировал процесс расширения империи. Пестель прямо писал об экспансионистском императиве Временного правления:

«Кроме инородных земель, долженствующих остаться в составе Российского государства ‹…› надлежит еще обратить внимание на некоторые земли, с Россией ныне смежные, кои необходимо к России присоединить для твердого установления государственной безопасности. Земли сии суть: 1) Молдавия, 2) Земли горских кавказских народов, России не подвластных, которые лежат к северу от границ с Персией и Турцией, а в том числе и Западную приморскую часть Кавказа, Турции теперь принадлежащую, 3) Земли киргиз-кайсацких орд. ‹…› (т. е. северная часть Средней Азии. – Я. Г.), 4) Часть Монголии, так, чтобы все течение Амура, начиная от озера Далая, принадлежало России».

Но фундаментальные идеи декабризма не умерли с разгромом тайных обществ. Их практическое осуществление в сфере имперской идеологии можно проиллюстрировать на весьма выразительном примере – деятельности одного из крупнейших либеральных реформаторов Дмитрия Алексеевича Милютина.

Милютин, вышедший из той группы обедневшего и оттесненного от власти русского дворянства, которая вывела на политическую арену наиболее активных деятелей тайных обществ, принадлежавший к постдекабристскому поколению (родился в 1816 году), воспитанный в той же культурной традиции, знавший наизусть поэмы Пушкина и Рылеева, вошел в шестидесятые годы в узкий круг близких императору деятелей, осуществивших прорыв, который можно назвать историческим реваншем декабризма. Например, идеи Пестеля, касающиеся военной реформы армии, в значительной степени предвосхищают реформаторские идеи военного министра Милютина. Но главное для нас другое – реформатор-либерал Милютин, высоко ценивший личные свободы и гражданские права, был одним из самых последовательных и непреклонных строителей империи. Он предстает перед нами максимальным олицетворением того парадокса, о котором шла речь вначале, – «империя и свобода», либерализм и имперская идея, слитые воедино.

В самый напряженный период реформ под давлением либерала Милютина военный бюджет, ориентированный на войну с Турцией – вспомним Лунина и Пестеля! – и подготовку завоевания Средней Азии, поглощал средства, необходимые для проведения тех самых реформ, которые тот же Милютин решительно поддерживал.

Его внешнеполитическая имперская доктрина восходила к «восточным утопиям» Петра I и Екатерины II. Доктрина, которой он обосновывал, вопреки категорическим возражениям министра финансов, войну с Турцией за влияние на Балканах, входила в катастрофическое противоречие с его представлениями о направлении внутреннего развития страны.

Либерал Милютин, понимавший неимоверную сложность внутренних проблем России, был яростным противником польской независимости и столь же яростным сторонником расширения империи на юго-восток.

Нельзя сказать, что либеральная рефлексия по поводу имперской экспансии расцвела и в XX веке. Пожалуй, наиболее выразительным примером подобной рефлексии были соображения Георгия Петровича Федотова. Уже в 1937 году историк и мыслитель Федотов, размышляя о причинах падения Российской империи в работе «Судьба империй» – позади десятилетие советской власти! – писал:

«Мы любим Кавказ, но смотрим на его покорение сквозь романтические поэмы Пушкина и Лермонтова. ‹…› Мы заучили с детства о мирном присоединении Грузии, но мало кто знает, каким вероломством и каким унижением для Грузии Россия отплатила за ее добровольное присоединение. Мало кто знает и то, что после сдачи Шамиля до полмиллиона черкесов эмигрировало в Турцию. ‹…› Кавказ никогда не был замирен окончательно. То же следует помнить и о Туркестане. Покоренный с чрезвычайной жестокостью, он восставал в годы первой войны, восставал и при большевиках. ‹…›

Наконец, Польша, эта незаживающая (и поныне) рана в теле России. В конце концов Россия – в том числе и националистическая – примирилась с отделением Польши. Но она никогда не сознавала ни всей глубины исторического греха, совершаемого – целое столетие – над душой польского народа, ни естественности того возмущения, с которым Запад смотрел на русское владычество в Польше».

Однако и Федотов определенно различал польскую и кавказско-азиатскую проблемы. Оставаясь непримиримым в польском вопросе, он настаивал на незаурядном культурном, цивилизационном значении, которое имело русское владычество на Кавказе и в Средней Азии.

Но Федотов был, пожалуй, в неуследимом меньшинстве.

Я просмотрел с соответствующей точки зрения две знаменитые книги – «Вехи», предрекающие гибель государства Российского, и «Из глубины», анализирующую (в 1918 году) причины уже свершившейся гибели. Среди авторов этих книг были сильнейшие умы тогдашней России, безусловно исповедовавшие основные либеральные ценности.

Но никто из них даже не упомянул в числе этих роковых причин имперский фактор, не соотнес причины взрыва, разметавшего государство, с историей его создания, с методами, которыми были сбиты в одно целое принципиально различные народы, со структурой рухнувшего государства. Это чрезвычайно симптоматично и заставляет нас критически отнестись к общелиберальной аксиоматике – во всяком случае, к той ее сфере, которая трактует взаимосвязь имперской идеи с гражданскими свободами.

Надо трезво осознавать: если мы будем придавать термину «имперский» безусловно негативный смысл, то нам придется существенно изменить наше отношение ко многим составляющим нашей истории, которыми мы привыкли гордиться. Исторический процесс в реальности куда многообразнее, чем нам бы хотелось. Увы…

Россия жила от войны до войны. Если в XVII веке военные годы – не считая Смутного времени – составили около 30 лет из 85, то с 1700-го по 1814 год Россия воевала как минимум 64 года из 114 лет. А с начала XIX века страна волокла на себе изнурительную шестидесятилетнюю Кавказскую войну. Одна война наслаивалась на другую, мирное время было заполнено ожиданием новой войны и подготовкой к ней.

Стихи Иосифа Бродского, адресованные XX веку, вполне адекватно характеризуют и предшествующие столетия – за вычетом атомного гриба.

Этот постоянный и культурно-привычный психологический и экономический фон приводил к глубоким и разнонаправленным устремлениям общественного сознания. С одной стороны, вырабатывался тип русского дворянина – победителя, завоевателя, носителя гордого имперского сознания. С другой – поскольку постоянные войны разоряли страну, и дворянство в том числе, то в этом же самом слое государственнический патриотизм парадоксальным образом сочетался с решительной оппозиционностью и критическим отношением к экономической и социальной политике власти.

Та группа дворян, которая активно проявила себя в период Наполеоновских войн и особенно в 1812 году, а затем вышла на культурную и политическую арену, определив во многом лицо эпохи, принадлежит по рождению к двадцатилетию с начала 1770-х по начало 1790-х годов.

Когда мы говорим об этой группе, о формировании миропредставлений, то совершенно естественно вспоминаем заграничный поход 1813–1814 годов, участниками которого было большинство персонажей этого очерка. Но мы забываем, что до них Европу прошли их отцы – ветераны Семилетней войны, в которой Россия участвовала с 1757 по 1762 год. Их отцы уже побывали в захваченном ненадолго Берлине и принесли в отечество свое знание европейского быта и нравов.