Читать онлайн «Журнал Наш Современник 2008 #8». Страница 61

Думаете, только у нас так заведено? Запад живёт по тем же законам.

Партийные активисты, теоретики, простые люди бьются над тем, как оживить, укрепить связку избиратель - избранник. И только Чавес сделал то, на что не решился до него ни один руководитель. Что сразу же в корне изменило ситуацию. Он дал народу право отзыва не только депутатов - президента. Поставил себя в ежедневную зависимость от избирателей. А заодно доверил им решение главных проблем государства на референдуме.

Чавес создал новый уровень в зарегулированной демократической модели. Это - прямая демократия!

С таким термином мы уже встречались, причем в разных контекстах. Чтобы избежать путаницы, уточню: на Западе и в России так обозначают два явления: низовую активность (участие в жизни микрорайона и т. д.) и подключение к решению судеб страны (голосование на референдуме, например). Общее: активность масс, но уровни различаются. Низший я предпочитаю именовать "демократией участия", как это делают в енесуэле. ысший - "прямая демократия".

месте с традиционной представительной демократией они составляют систему, обеспечивающую каждому максимум прав и свобод. Демократия участия решает бытовые проблемы. Представительная демократия создаёт политические институты и определяет "правила игры". Прямая демократия позволяет массам контролировать деятельность народных избранников, следить за тем, чтобы они не оторвались от своих избирателей.

Не два уровня демократии, как учат западные политологи, а три. Триада Чавеса - вот оптимальное решение проблемы. Если вы хотите знать, какая модель представляется мне наилучшей, я отвечу: венесуэльская. Она всеохватна. Она действенна. Она внутренне едина.

При всей сложности её можно свести к простой формуле: демократия - это система, при которой любой человек может принять решение по любой проблеме - от обустройства двора до обустройства страны. Понятно, ему придётся искать единомышленников, способных составить большинство. Так вот, демократия по-венесуэльски предоставляет для этого наилучшие возможности. Так что "Делайте демократию!", - как говорят венесуэльцы.

www

Успешная реализация чавистского проекта может породить у российских читателей иллюзию, будто новую жизнь обретает социализм советского образца. И хотя политическая конкретика, рассмотренная нами, не даёт оснований для такого заключения, само словосочетание "Социализм XXI века" способно ввести в заблуждение.

Не надо себя обманывать. "Левый поворот" в Латинской Америке не означает реанимации советской модели. его основе другие принципы, иной раз полемически переосмысляющие опыт реального социализма. Представляется далеко не случайным (тут я ещё раз соглашусь с . Давыдовым), что латиноамериканский левый проект актуализировался после крушения социалистической системы во главе с СССР.

Латиноамериканцы с особой ревностью блюдут идеологическую и политическую независимость. Неудивительно: два века им пришлось отстаивать её от посягательств северного соседа. Было бы наивно полагать, будто, отвергнув притязания Соединённых Штатов, они с радостью признают "руководящую роль" какого-то иного центра силы.

Поздние признания Фиделя Кастро в беседах с главным редактором газеты "Монд дипломатик" Игнасио Рамонетом показывают, что даже ему, "давнему другу советского народа", нелегко было следовать в кильватере СССР*.

Менее ангажированные лидеры левых с первых же строк своих деклараций отмежевываются от чужого опыта. Характерно заявление знаменитого колумбийца Габриеля Гарсия Маркеса: "Социализм - не некая застывшая магическая формула. Мы для Латинской Америки должны придумать свои формы, которые бы соответствовали нашей культуре, нашей исторической традиции… У нас для этого достаточно воображения и творческого потенциала".

Маркес развивает мысль: "…У латиноамериканских и карибских стран есть огромный запас энергии, способный перевернуть мир: грозная память наших народов и тут гораздо ценнее, чем природные ресурсы, огромное культурное наследие, многоликая первоматерия, пронизывающая нашу жизнь на каждом шагу. Это культура сопротивления (здесь и далее разрядка моя. - А. К.), кроющаяся в потайных закоулках нашего языка, в образах мулаток-мадонн - кустарных хранительниц наших очагов, в исконной непокорности народов колониальным и церковным властям. Это культура солидарности, проявляющаяся как в бурных излишествах нашей необузданной натуры, так и в непокорности наших народов, поднимавшихся на борьбу за самоутверждение и суверенитет. Это культура протеста" ("Латинская Америка", N 10, 2007).

Такое вызывающее противопоставление духовных ресурсов социализма его материальной базе, да ещё с отсылкой к "образам мулаток-мадонн", в качестве архетипа наверняка свело бы с ума твердокаменного материалиста М. Суслова, бессменно возглавлявшего советскую идеологию второй половины XX века.

Конечно, с писателя, пусть и "революцией мобилизованного и призванного", спрос невелик. Но послушайте, как слова Маркеса входят в резонанс с высказыванием Фиделя: "Идеи важнее оружия" ("Латинская Америка", N 11, 2007). Латиноамериканский социализм воинственно идеалистичен.

* Рецензия на книгу Рамонета помещена в журнале "Латинская Америка" (N 11, 2007).

И не только в этом его отличие от советского. Создатель "Социализма XXI века" охарактеризовал себя: "Я являюсь националистом, революционером и сторонником Боливара… енесуэльский проект не носит коммунистического характера и не может носить такового" (Д а б а г я н Э. Уго Чавес: политический портрет. М., 2005).

Размышляя над словами Чавеса, я радуюсь тому, как точно он сформулировал занимавшее и меня тождество: националист не может не быть человеком левых убеждений. По простой причине: для него дорог и последний в народном единстве. Сопливый пацан с окраины, старая нищенка в метро. сё это его люди. Он призван уберечь их, дать хотя бы минимум, гарантирующий спасение. Правые (те же неолибералы) отказываются от этой задачи. Они готовы лишить неимущих и того немногого, что у них есть. Мы привыкли автоматически записывать националистов в правые. А это неверно. Национализм - это народность, а значит, и левизна.

Но и - верность традициям. Традиционалист - и революционер! Нет ли здесь противоречия? Для Чавеса, боготворящего Боливара, опирающегося на многовековую традицию, восходящую к аско де Кироге, тонкого знатока латиноамериканской поэзии прошлого и позапрошлого веков, противоречия нет. Он соединяет революционный порыв и верность традиции в своей личности и в своей политике.

Если уж мы заговорили о мировоззрении венесуэльского президента, то придется отметить: оно формировалось на пересечении разнообразных, порою причудливых течений. Если верить биографу Чавеса Э. Дабагяну, тут и популярный в последние десятилетия дзен-буддизм, и философия Ницше (ressenti-ment - одно из любимых понятий немецкого мыслителя), и маоизм - вспомним предвоенную работу китайского руководителя "Народная демократия".

Заметно и влияние собственно латиноамериканских идеологий. частности, "теологии освобождения". Дабагян подчеркивает: "Чавес считает себя глубоко верующим человеком. Он регулярно посещает церковь" (Дабагян Э. Уго Чавес…).

енесуэльскому лидеру посчастливилось: он может опереться на никарагуанский опыт взаимодействия революции и церкви (причем не только в лице сторонников "теологии освобождения"). Не удержусь, выскажу наболевшее. Мы, идеологи русского патриотического движения, в 80-е годы мечтали о взаимодействии советских властей и Русской Православной Церкви. идели в нем залог сохранения государства. Функционеры на Старой площади не пошли на такой шаг. Да и встречного не было…

А в то же самое время никарагуанские епископы выпустили декларацию "Долг христиан перед сандинистским Никарагуа" (1979). от что там провозглашалось: "Социальный проект, гарантирующий распределение благ и ресурсов страны и позволяющий постоянно улучшать качество человеческой жизни на основе, которая удовлетворяет главные нужды всех людей, кажется нам справедливым. Если социализм связан с постоянным сокращением традиционных несправедливостей и неравенства между городом и деревней, между умственным и физическим трудом, если он ведёт к справедливому участию трудящихся в распределении продуктов их труда, к преодолению экономического отчуждения, то в христианстве нет ничего ему противоречащего" (Г ри гуле вич И. Латинская Америка: церковь и революционное движение, М.,1988).

Представитель атикана в этой центральноамериканской стране был ещё более красноречив: "Я вижу в Никарагуа уникальную возможность осуществления в Латинской Америке революции нового типа (разрядка моя. - А. К.), которая не была бы рабой схем, а исходила из традиций, из моральных, культурных и творческих потенций никарагуанского народа. Такую революцию должны были бы отличать от других движений три характерные черты: идеологический плюрализм, призыв ко всем слоям населения к возрождению родины в условиях свободы и ответственности, проведение преобразований совместно с церковью" (там же).