Читать онлайн «Фашизофрения». Страница 39

Участники программы, настроенные в основном прооранжистски, как местные, так и в московской студии, с успехом проигнорировали информацию украинского депутата-регионала Киселева о том, что на торжества по случаю годовщины были приглашены 14 президентов, а приехали всего трое. В их числе, разумеется, бывший американский гражданин Адамкус и бывший американский студент Саакашвили.

А одиннадцать не приехали. Десятерых украинские СМИ как будто не заметили, и только одного захотели спросить, почему не явился. Этот один — конечно, президент России.

Почему же наших националистов и подпевающих им либералов всегда так беспокоит Россия — и только Россия?

Почему им неинтересны причины отказа десятка глав государств, а интересна только неявка Медведева?

Наверное, потому, что ненависть, как и любовь, порождает сильный, хотя и болезненный интерес. А еще, возможно, потому что в Киеве кое-кому очень хотелось попробовать заставить Медведева «отвечать за Голодомор».

Тогда президент России совершенно правильно сделал, что отказался приехать, и вполне адекватно объяснил это в своем письме. Потому что Д. Медведев, никогда не бывший даже членом КПСС, может нести ответственность за голод коммунистических времен уж точно меньшую, чем, например, Леонид Кравчук, при Советской власти служивший третьим секретарем ЦК Компартии Украины.

Но если мотивы российского президента ведомы только ему, то по второму вопросу возможны различные допущения. Почему «так называемый голодомор»? Да потому, что он и есть так называемый — в самом прямом смысле слова.

Слова «голодомор» не знали до конца 1980-х годов. До массовой пропагандистской кампании, длящейся на Украине вот уже 17 лет, этого слова не знали даже те люди, которые пережили голод 1932–1933 годов. Да и откуда им было знать, если слово «голодомор» придумал (возможно, по аналогии с английским «starvation» — голодание) не русский, не украинец, и вообще не представитель ни одного народа, перенесшего тот голод, а американец индейского происхождения?

То есть голод в 1933 году безусловно был, а вот «голодомора» до создания комиссии американского конгресса — не было.

Но обо всем по порядку.

Наверное, я был одним из первых на Украине, кто стал писать о «голодоморе». И в то же время, я оказался в большой толпе коллег, «открывших» эту тему. Горбачевская glasnost — это было такое время, когда первооткрыватели бегали стадами.

В конце 1980-х в киевском журнале «Всесвит» («Вселенная», аналог «Иностранной литературы», публиковавший произведения только зарубежных авторов) был помещен перевод известной работы Роберта Конквеста «Жныва скорботы» («Жатва скорби»). Примерно тогда же в СССР и на Украине начало звучать слово «голодомор».

Почему в те времена все (именно все, за редчайшими исключениями) верили в правдивость публиковавшихся разоблачений советской действительности? Потому что была еще жива советская действительность, в которой каждая буква и цифра проверялась «на предмет соответствия».

Тогда никому в голову не могло прийти, что возможен такой образ действий: придумываешь число жертв, например, десять миллионов. Потом излагаешь эти «данные» от имени анонимного (или даже не анонимного, но такого, который не сможет опровергнуть) свидетеля. А потом уже начинаешь цитировать эти же данные, уже как «свидетельство очевидца».

Понимание того, что мы стали жертвами беспримерной по лживости пропагандистской кампании, приходило постепенно. Лично у меня первые сомнения в правдивости разоблачений появились именно тогда и именно в связи с голодомором. Ведь мне, как журналисту, приходилось не только писать, но и встречаться и беседовать со многими людьми, помнившими 1932–1933 годы. И я задал себе простой вопрос: почему никто из этих живых свидетелей не называет голод голодомором?

Теперь, конечно, это слово знают и повторяют все. Ведь дуроскоп вколотил это слово в мозги каждого «пересичного украйинця». А тогда была странная ситуация: люди, пережившие «голодомор», самого слова «голодомор» не знали и не употребляли.

Есть версия, что это слово родилось в среде журналистов, в годы Великой Отечественной работавших в издаваемых оккупантами газетах и журналах. Они якобы первыми стали называть голод 1933 года голодомором, от них слово, вместе с бывшими нацистскими солдатами и офицерами украинского происхождения, эмигрировало в Канаду и США.

От них это слово якобы услышал женатый на украинке американец Джеймс Мейс.

Джеймс Мейс родился в 1952 году. В 1970-е годы занимался изучением Польши в Мичиганском университете, с 1981-го состоял в докторантуре Гарвардского университета, вместе с Робертом Конквестом работал над проектом голод-голодомор.

В 1986–1990 годах Дж. Мейс был исполнительным директором комиссии при Конгрессе США, которая взялась дать оценку голоду 1932–1933 годов в СССР. Именно с этой работы началась известность Мейса далеко за пределами США. И именно в эти годы на просторах бывшего СССР начинает входить в употребление дотоле никому не известное слово «голодомор».

С 1990-го и до переезда на ПМЖ на Украину в 1993 году Дж. Мейс был востребован во многих местах: занимался изучением национальностей СССР и Сибири в Гарримановском институте советологии, трудился в Колумбийском университете в Нью-Йорке, университете Иллинойса.

Однако версия о том, что слово «голодомор» придумали и стали первыми употреблять украинские коллаборационисты, вызывает сильные сомнения. Прежде всего потому, что заметных следов такого словоупотребления не обнаружено. Как уже сказано выше, до создания в 80-е годы комиссии конгресса то, что сегодня называется «голодомором», называли голодом. Более или менее достоверно только одно — в современный оборот это слово ввел американец Дж. Мейс.

«…Миллионы скорбящих и страждущих крестьян, у которых отобрали их землю, опустошаемую и разоряемую безумным экспериментом по парализующему коллективизму; голод, от которого ежегодно гибнут миллионы людей (и это в стране столь гигантской протяженности, что она может служить житницей для всей Европы!); создание и оснащение армии, которая, согласно заявлениям всех ведущих большевиков, будет использоваться для осуществления мировой революции; грубое и безжалостное управление этим ведущим в пропасть государственным и партийным аппаратом горсткой террористов, состоящей по большей части из евреев, — все это говорит совсем на другом языке, и мир не может слушать его до бесконечности, ибо это рассказ о безымянных страданиях и невообразимых лишениях, которые терпит народ с населением в сто шестьдесят миллионов человек».

Какой пафос и какое сочувствие «скорбящим и страждущим» крестьянам! Если бы убрать упоминания о евреях да забыть, что это — часть выступления Йозефа Геббельса на ежегодном партийном съезде НСДАП 13 сентября 1935 года, мы могли бы подумать, что эти душевные слова сопереживания произносит кто-либо из современных оранжевых политиков или их высоких иностранных покровителей.

В этом отрывке нет ничего (кроме опять же евреев), что не повторялось бы в антисоветской пропаганде и не повторяется до сих пор. Поражает, насколько выступления нынешних оранжевых повторяют риторику гитлеровского рейхсминистра. Порой даже в деталях. Это свидетельствует, на мой взгляд, не только о сродстве душ и целей пропаганды, но и об интеллектуальном превосходстве предтечи перед наследниками.

Если сравнивать выступления Геббельса и современных ораторов, то становится очевидным: Геббельс дал им все — и мысли, и слова. Кроме слова «голодомор».

Это слово им дал Джеймс Мейс. В комиссию конгресса входили серьезные историки — но лишь номинально. Мейс был секретарем комиссии. Соединенные Штаты вели тогда информационную войну против СССР, в средствах не стеснялись и нужды не испытывали. Тема обещала стать громкой, а Мейс отдался ей целиком, он был основным движителем комиссии, даже выучил украинский язык и владел им на уровне, до сих пор недоступном большинству украинских чиновников.

Работая в комиссии Конгресса США, Мейс собрал якобы бесценную коллекцию аудиозаписей — свидетельств о голоде. Правда, с другой стороны, большинство опубликованных материалов комиссии содержит свидетельства неконкретные, анонимные, то есть научно недостоверные и в принципе непроверяемые.

Сегодня, когда выходят многотомные исследования и сборники документов (кстати говоря, выходят в России, которая, по уверениям наших пропагандистов, «не желает вспоминать Голодомор»), такие, как например, «Трагедия советской деревни» или «Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД», материалы «голодоморной комиссии» Конгресса США представляют интерес разве что как эпизод из истории пропагандистской войны двух сверхдержав.