Читать онлайн «Журнал Наш Современник 2006 #5». Страница 55

* * *

Борис Елупов относился к моим реставрационным работам в Кижах да и вообще ко всем нашим делам по сохранению культурного наследия, как и подобает настоящему коллеге. Ведь, в сущности, мы выполняли одну и ту же миссию — не дать погибнуть чудом сохранившимся в горниле революций и войн драгоценным остаткам архитектурных и художественных богатств. Без помощи Бориса и его подопечных трудно было поддерживать нормальные условия для иконостасов, украшающих интерьеры кижских храмов. Безоговорочно откликаясь на любую нашу просьбу, реставраторы-плотники никогда не оставались сторонними наблюдателями, стараясь вникнуть в суть специфической профессии, требующей максимальной ответственности при восстановлении таких хрупких реликвий, какими являлись старые иконы.

Ни разу не услышал я от Бориса неуважительного слова о церковном искусстве или поругания религиозных устоев. Корни духовного воспитания, заложенные жившими с глубокой верой в Бога предками, не давали окончательно засохнуть ветвям могучего древа православного самосознания простого народа. Помню, как возмутился Борис варварским поступком городских безбожников, оставшихся на ночную гулянку в Кижах: потеряв человеческое обличие, они бросились рубить топорами живопись старых иконостасов. Больше всего пострадал образ “Богоматерь Всех скорбящих радость”, на лике которой по сей день можно видеть залеченные реставраторами рубцы, нанесенные варварской рукой сынка петрозаводского начальника. “Здесь, конечно, ему ничего не будет, дорогой Савелка, — выговаривал, едва сдерживая гнев, расстроенный Борис. — Зато в аду черти супостату и эту пьянку, и кровавый топор припомнят. Правда, она ведь у Бога, а не у прокурора!”.

Видя, как непросто складываются мои отношения с культурным и музейным местным начальством, Борис всегда старался поддержать меня словом и делом. Однажды, заключив договор с издательством “Карелия” на книгу-альбом о заонежских иконах, встретил я непреодолимое сопротивление очередной самодурши, допущенной к директорству Кижского музея. Поняв, что только через ее труп удастся нам получить разрешение на съемки икон Преображенской и Покровской церквей, стал я искать способ, как бы эту неприступную цитадель покорить. И тут не обошлось без помощи Бориса. “Уезжает завтра наша стерва в город на пару дней. Музейщики готовы нарушить ее запрет. Я уже договорился с командой одного из пожарных катеров, чтобы они подключили ваш кабель к своему электрическому движку. Так что вперед и с песнями”. Без малого сутки, забыв о еде и питье, работали мы с замечательным фотографом Станиславом Зимнохом — постоянным соавтором всех тогдашних моих издательских начинаний. К четырем часам утра в страшную грозу приехал из Ерснева в Кижи на своем катере Стас Панкратов и отвез нас и отснятые кассеты в родной дом. В пух и прах разнесла своих нерадивых сотрудников прознавшая от доносчиков про наш подвиг вернувшаяся из города надзирательница. Пыталась грозить пухленьким кулачком и Борису Федоровичу. “Видали мы и пострашней начальничков, меняются они здесь, как листья на деревьях, а мы с тобой, спасибо Богу, знай себе работаем”, — так философски отозвался на это невозмутимый наш помощник.

“Нет худа без добра”. Редко, но чередовались “городоглуповские” кижские директора с любящими свое дело хозяевами, прошедшими серьезную жизненную школу и умевшими ладить с коллективом. Таких, к сожалению, на пальцах одной руки перечтешь, зато добрая память о них по сей день цела у музейных старожилов. К богопосланным на Кижский остров руководителям прежде всего надо отнести Владимира Ивановича Смирнова. Военный журналист, закончивший доблестный боевой путь с полковничьими погонами при освобождении Кореи от японцев, он навсегда остался верен лучшим армейским принципам и заповедям, стараясь соответствовать должности, в настоящий момент ему порученной. Литературно образованный, прекрасно владевший пером, был он человеком жизнелюбивым, веселым, а главное, добрым и отзывчивым. С Борисом Елуповым они сошлись близко и до конца жизни Смирнова не расставались.

Приехав в Кижи, Владимир Иванович сразу присмотрел маленький домик на материке, в деревне Мальково. Приобрел древнюю избу и своими руками превратил ее в уютный очаг, где творческая натура хозяина чувствовалась и на пристани, и в маленькой горнице, и в рабочем писательском уголке. На борту его лодки-казанки красовалось романтическое название “Валя-чан”. Так он в память о корейском походе звал свою привезенную с войны половину Валентину Харитоновну. “В туманных далях за Мальковом призывно лебеди трубят”, — своими стихами приветствовал он нас, частенько наведываясь в реставрационную комнату музейного домика. Стихотворные строчки соответствовали настроению, которое я испытывал при расчистке древней иконописи от слоев потемневшей олифы и поздних записей. Одна такая встреча с Владимиром Ивановичем, поэтом, особенно глубоко запала в душу — я раскрывал тогда прекрасные иконы, украшавшие некогда церковь в деревне Чёлмужи.

Люблю изменчивость осенней погоды в Карелии. Синее безоблачное небо вдруг застилают беспросветные тучи, волны тяжелеют, вода становится черной и тревожной. Несколько минут льет холодный дождь вперемежку с градом. Мгновение — и солнце снова господствует, как будто и не было свирепого шторма. Загорается прибрежное золото тростниковых зарослей, ярко синеет озерная гладь. Кажется, кто-то волшебным движением сорвал черное покрывало и оживил сказочное царство света и цвета.

Расчищая чёлмужские иконы, невольно вспоминал я причуды карельской осени. Черная густая олифа легко удалялась с живописной поверхности. Краски, освобождавшиеся из плена, когда снимались компрессы, полыхали синими, красными, желтыми оттенками. Они были живые, почерпнутые из воды, подсмотренные на небе, поднятые с земли. Я долго не мог заснуть в тот вечер, возбужденный увиденной праздничной гармонией. Когда утром лучи солнца осветили пробуждающееся озеро и живопись чёлмужских икон, мне стало ясно, что пейзаж за окном и древняя иконопись были написаны красками с одной палитры. Художник сумел, не выходя за пределы иконописной символики, запечатлеть красоту окружающего мира.

Поделился я восторженными соображениями с зашедшим в мастерскую директором, а уже через час он читал нашей реставраторской бригаде настоящий гимн. Жалею, что утратил я тот листок, но отрывки смирновского экспромта запомнил. “Как осенью поздней артель богомазов явилась на Кижский погост…”. Далее идет тонко наблюденное реставрационное наше действо, а кончается гимн вольной здравицей знающего толк в застольях человека: “С утра бутылка вина на троих, пускай нас пока подождут за оградой суровые лики святых”.

Не чуждый земным радостям Владимир Иванович был натурой страстной. Помню его молодое платоническое увлечение очаровательной студенткой-практиканткой на Кижах. Вот уж кому носил свои стихи охапками, словно букеты распустившейся сирени. Он буквально парил над островом, в глазах его был поражавший окружающих блеск, все у него ладилось и спорилось. Беда, как всегда, нагрянула нежданно-негаданно. К девушке приехал однокурсник, отнюдь не поэтически мечтавший о руке и сердце своей избранницы. Глубокой ночью, когда юная пара удалилась в затененные уголки острова, вышел я на крыльцо музейного дома и увидел уязвленного коварной изменой директора-поэта плачущим и стреляющим в луну из именного парабеллума, хранившегося с военных времен. “А луну-то за что наказуете, Владимир Иванович?” — недоуменно поинтересовался я у ревнивца. Ответом было нечто совсем сверхпоэтическое: “Она свидетельница моего позора и вероломная покровительница ветреной изменницы”.

Но “делу время, а потехе час”. Работу свою директорскую Смирнов справлял ответственно, вдумчиво и, я бы сказал, с достоинством. Многие из именитых гостей, зачастивших полюбоваться “кижским ожерельем”, затаив дыхание, слушали рассказы Владимира Ивановича о каждом памятнике, ибо знал их историю он досконально, любил и умел изящно представить. Мне довелось быть одним из авторов книги о Кижах, составленной Смирновым, где лучшая часть — историческая глава о судьбе погоста — написана директором музея.

Борис Елупов, как я уже сказал, оставался внутренне верующим человеком. Но посмеяться над служителями культа любил и с юмором называл меня то попом, то иноком непутевым. Я иногда вскипал, вспоминая о своих старообрядческих корнях, и давал суесловящему охульнику гневный отпор. Он замолкал, переставая меня до поры до времени поддразнивать. Но с какой же радостью заставил он меня перечитать вот этот исторический документ из очерка В. И. Смирнова.

“Заглянем в дело о спорном движимом и недвижимом имуществе крестьян Кижского погоста Акима Васильева и Дорофея Ларионова, составленное в 1666 году. Местный поп Еремеище Корнилов, приложивший руку к этому делу, был уличен в жульничестве, и дьячок Сенька Фалилеев на очной ставке “подал ево попову прежнему воровству роспись, а в той росписи написано: