Читать онлайн «RUтопия». Страница 80

Пiдписали: кошовий отаман Iван Сiрко зо всiм кошом Запорожськiм

Многие почему-то уверены, что стиль панк появился в Англии… Но не из знаменитых ли запорожских чубов растут панковские ирокезы?

Сопротивляясь экспансии турецкого султана, запорожцы воевали не столько против ислама, сколько против султаната — как метафоры любой внешней силы, которая хочет уничтожить их вольницу. Вообще, вне своей вольной Сечи они видели только сплошной отчужденный, централизованный «глобальный султанат» под властью Князя мира сего. Но Москве в конце концов все-таки удалось взять верх над казачеством, апеллируя к «единству веры». Хотя между ранним христианством, которое воплощали казаки, и поздним, выродившимся в иерархию на службе земной власти, дистанция едва ли не больше, чем между разными религиями. И не заметив эту разницу, казаки с тех пор обрекли свою уникальную цивилизацию на порабощение «московским султанатом».

Один из характерных эпизодов этой трагической «капитуляции» на примере донских казаков описывает историк Константин Орехов:

О непокорном нраве казаков ходили легенды, пробуждая в памяти времена Святослава и Вещего Олега. Так, в 1622 году на увещевания к смирению Михаила Романова донцы ответили шеститысячным десантом в Константинополь. За это церковь пригрозила защитникам православных отлучением! Казаки с горечью помянули свою помощь Романову в восшествии на престол в 1613 году.

Впоследствии, осознав всю неволю установившегося тотального «тяглового государства», казаки ответили на нее целой серией восстаний. Самым известным и массовым из них стало восстание под предводительством донского атамана Степана Разина. В освобожденных ими землях казаки сразу отменяли крепостное право и пытались распространить свою традиционную вольницу на все русские города. По свидетельству историка Сергея Соловьева,

Как Царицын, так и Астрахань получили казацкое устройство: жители были разделены на тысячи, сотни, десятки, с выборными атаманами, есаулами, сотниками и десятниками; дела решались казацким кругом.

Как высшей наградой Разин жаловал народ «казацким чином». Но увы, к такой воле были готовы далеко не все — и московская барско-холопская традиция в конечном итоге победила. А оставшиеся в живых после подавления восстания разинцы ушли на Соловки в помощь своим последним братьям по воле — героически державшим там оборону монахам-староверам…

В 1670 году Дон вынудили принести присягу московскому царю, а век спустя и запорожцев насильно переселили на Кубань.[83] Казачий круг был упразднен, всем казакам было предписано носить единую, централизованно утвержденную военную форму, и с этого момента вольный дух казачества стал неудержимо угасать.

Изначальное казачество воплощает собой один из наиболее ярких примеров воплощения утопического «общества Беловодья» посреди повсеместных «султанатов». И если сегодня говорится о «возрождении» казачества, важно, чтобы оно было адекватным, соответствовало своим собственным суверенным, орденским, рыцарским архетипам, а не инструкциям властей, сводящим все к официальной форме и государственному статусу. Если такого углубления в традицию не произойдет, казачеству грозит участь навсегда превратиться в бутафорско-этнографический заповедник эпохи постмодерна, так и не выйдя в измерение протокультуры будущего. (→ 1–3)

Запорожцы, создав утопическую (как она и выглядела с точки зрения «нормальных государств») цивилизацию, очень интересовались также пространственными утопиями.

Сама Сечь была не оседлым, а кочующим войском. Только на Днепре она меняла свою дислокацию восемь раз, а после полной оккупации Запорожских земель царскими войсками, возникло несколько малых «Закордонных Сечей», из которых наиболее известна Задунайская. Однако многие кубанские (бывшие запорожские) и донские казаки обращали свое основное пространственное внимание на открываемые тогда сибирские земли.

Среди первопроходцев Сибири казаки составляли едва ли не основной контингент. (→ 3–3) Именно там они надеялись вновь обрести былую вольность, растоптанную Московским царством. Но, как заметил Василий Ключевский, государство «шло по пятам» вольных первопроходцев, не оставляя им возможности основать суверенную территорию. Все пространства Сибири Российская империя сочла по умолчанию «своими». Единственным исключением, куда не сразу дотянулась рука чиновничества и жандармерии, стала Аляска. (→ 3–2) Только там казаки вновь на десятилетия обрели искомый суверенитет, и историческая память подвигла их к разработке собственных цивилизационных проектов. И в этом процессе они находили общий язык с весьма оригинальными персонажами, абсолютными утопистами, которые напрочь срывали все устоявшиеся к тому времени в Старом Свете идеологические границы. Портрет одного из таких деятелей приводит Александр Эткинд в книге «Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах»:

Беглый афонский монах Агапий Гончаренко, сотрудничавший в Лондоне с Герценом, в 1865 году добрался до Бостона. Его план состоял в пропаганде революции среди аляскинских казаков. До своей смерти в 1916 году престарелый отец Агапий выпускал журналы и организовывал тайные общества, надеясь провозгласить независимость Аляски и преобразовать ее в Великую Казацкую Империю.

Но к сожалению, для реализации такого масштабного проекта самих казаков на проданной Аляске оставалось уже слишком мало. Хотя кое-кто из них даже после продажи этой «последней украины» остался там, и их потомки ждут возобновления истории…

Кстати само слово «украина» в казачьем лексиконе, особенно среди казаков-первопроходцев Сибири, никогда не носило этнического смысла, обозначая лишь последний рубеж, «край» открытых земель. В песне сибирских казаков, возникшей во времена, когда Ерофей Хабаров вышел к Амуру, поется: «Как во сибирской во украине // Да во Даурской стороне…» Конечно, никаких «этнических украинцев» там отродясь не было. С точки зрения этих великих сибирских просторов весь известный «хохляцко-москальский» спор на «украинскую» тему выглядит как глубоко провинциальная старосветская разборка. Казаков, которые стремились сохранить свою независимость от любого «султаната», эта тема никогда не интересовала — у них были думы и дела поважнее.

Ведущий идеолог украинского национализма первой половины ХХ века Дмитpо Донцов однажды с меткостью афоризма высказался о том, что на пpотяжении всей истоpии Укpаины в ней боpются два психологических типа — казаки и свинопасы. Пан Донцов только забыл добавить, что, в отличие от свинопасов, казаки не отделяют себя от Руси. Гоголевский Тарас Бульба, хотя и дистанцируется от «москалей», тем не менее, гордо именует себя «русским». В этом проявляется метаисторичность и трансэтничность Руси, не тождественной ни России, ни Украине. (→ 3–1)

Политическим выразителем этого особого понимания Руси — как казачьей вольницы — выступило в 20-х годах ХХ века эмигрантское Вольноказачье движение, в которое вошли известные донские и кубанские казачьи общественные деятели (И.А. Билый, И.Ф. Быкадоров, Т.М. Стариков, М.Ф. Фролов и др.). Лидеры этого движения провозгласили своей целью создание независимого федеративного государства Казакии — только оно, по их мнению, стало бы «третьим путем» выхода из очередной «русской смуты», окончательно преодолев постоянно порождающую кризисы искусственную имперскую централизацию — как «белую», так и «красную». И.Ф. Быкадоров сформулировал то, что не успели в свое время понять ни запорожские, ни донские атаманы:

Никакая центральная российская власть не сможет быть благой для казачества, какая бы она ни была: монархической, кадетской, эсеровской или евразийской.

Вольноказачье движение фактически воспроизвело логику тех прозорливых казаков, которые еще в XVII–XVIII веках видели, по словам Георгия Федотова, что «Русь становится сплошной Московией, однообразной территорией централизованной власти» и потому в повестях «Азовского цикла» декларировали: «Отбегаем мы ис того государства Московскаго, ис холопства неволнаго».

В 1670 году, несмотря на разгром разинского восстания и последовавшее под угрозой репрессий принуждение донских казаков к присяге московскому царю, все же далеко не все из них приняли эту присягу. И в конечном итоге Московии пришлось отчасти пойти на попятную, согласившись с существованием наряду со «служилым» и «вольного казачества». Москва с удивлением обнаружила, что только вольные казаки могут быть самым надежным и эффективным щитом южных границ. Созданное ими Войско Донское сохранило свое внутреннее демократическое самоуправление и даже самостоятельную внешнюю политику. И контакты с ним Московское государство строило как с иностранными державами — через Посольский приказ.