Читать онлайн «Портреты и размышления». Страница 94

Возможно, на сознание писателей повсюду воздействуют обстоятельства, лежащие глубже, чем те, которые были упомянуты. Может быть, мир меняется слишком быстро — не в смысле социальных перемен, а в смысле тех форм повседневного бытия, в котором мы движемся и дышим. В этом отношении писатели XIX века находились в лучших условиях, чем их преемники. У меня есть на этот счет своя теория, и я вполне готов к тому, что ее встретят в штыки. Она заключается в том, что писатели-реалисты должны жить в привычной и понятной им обстановке — я имею в виду состояние определенной стабильности. Они могут и должны стремиться к другой, лучшей жизни — об этом свидетельствуют почти все крупные художественные произведения. Однако они должны без труда понимать и ту жизнь, с которой находятся в непосредственном соприкосновении.

Именно по этой причине попытки точного отображения современности представляют непреодолимые трудности для большинства авторов реалистических романов. Это удалось одному-двум крупнейшим писателям, например Достоевскому. Можно привести ряд примеров из английской и французской литературы. Диккенс делал кое-какие попытки такого рода, но без особого успеха. Действие его основных романов, как и большинства крупнейших романов писателей всего мира, разворачивается задолго до того времени, когда они написаны. В этом случае у автора есть определенная дистанция во времени. Именно так пишут теперь советские писатели о войне с Германией, которая окончилась уже 30 лет назад.

Некоторые из лучших английских романистов, получивших большую известность в последнее время, используют подобный прием. Джон Фаулз{409}, например, чрезвычайно популярный в Англии и еще больше в Америке, обладает особым искусством создавать дистанцию между собой и своим материалом. Он — настоящий писатель, совершенно не связанный ни с какими литературными группировками. Такими же приемами овладел Дж. Фаррелл{410}. То же можно сказать и о Сьюзн Хилл{411} — самой многогранной и творчески одаренной из наших молодых писательниц.

Однако трудности действительно существуют, и отход от реалистического романа тоже действительно имеет место — это относится как к писателям, так и к читателям. Убедительным доказательством могут служить данные о том, что читают для своего удовольствия студенты американских и английских университетов. В мое время мы жадно поглощали реалистические романы — английские, русские, французские, американские. Совсем не то и, во всяком случае, далеко не в такой мере читают современные студенты. Население американских студенческих городков колоссально — в них живет около 10 миллионов человек. Книг в переплетах они не приобретают, но покупают те, которые издаются в бумажных обложках. Вкусы этой части читающей публики оказывают значительное влияние на издательское дело в США, и эти вкусы хорошо известны.

У молодежи теперь страсть к фантастике. Из книг, имевших бурный успех за последние годы, две написаны англичанами — Толкиеном{412} и Адамсом{413}, автор третьей, Воннегут{414}, — американец. Эти книги разошлись во многих миллионах экземпляров. Все они написаны весьма талантливо, но так же мало похожи на реалистические романы, как «Путешествие Гулливера» или «Алиса в стране чудес». Роман Толкиена «Владыка колец» — огромная по объему вещь, больше «Войны и мира», но многие студенты знают ее чуть ли не наизусть. На первый взгляд это приключенческая книга, действие которой происходит в вымышленной стране и в вымышленное время, а в действительности это замаскированная христианская притча. В книге Ричарда Адамса «Уотершипские холмы», как это ни странно, речь идет о сообществе очень умных кроликов, стремящихся противостоять опасностям, угрожающим их образу жизни.

Оба эти произведения созданы высококвалифицированными литераторами. Недавно умерший Толкиен был в течение многих лет профессором англосаксонской филологии в Оксфорде. Оба писателя, подобно Воннегуту, проявляют в своей фантастике и притчах отвращение к технической цивилизации. Возможно, что именно это отвращение встречает такой живой отклик у стольких молодых людей. Обе книги не произвели на меня особого впечатления, но они представляют собой литературное явление, которое нельзя игнорировать.

Отход писателей от реалистического романа принимает также и некоторые другие любопытные формы. Имеются все основания полагать, что количество литературных талантов примерно одинаково у разных поколений, но направление, в котором развиваются эти таланты, может быть самым разным. У нас это заметно весьма отчетливо. Люди, которые в свое время были бы прекрасными романистами, теперь зачастую обращаются к жанру биографий. Немного найдется выдающихся деятелей в английской истории или литературе, кто не был бы описан в форме художественной биографии. Английская литература существует очень давно, но никогда еще уровень биографических произведений не был таким высоким, как сейчас.

Точно так же огромной популярностью пользуется мемуарная литература — ее охотно читают те, кто раньше предпочел бы романы. Некоторые лучшие произведения о войне пришли к нам именно в этой форме, но их нельзя назвать английскими или американскими эквивалентами лучших советских военных романов — возможно, потому, что для нас война не была таким катаклизмом, таким всеохватывающим явлением.

Книги о путешествиях, которые англичане любили еще с XVIII века, пишутся так же хорошо, как всегда. То же можно сказать и о целой области, которую мы называем высокой журналистикой. Этот термин не уничижительный — он относится к произведениям, которые хотя написаны быстро и касаются событий сегодняшнего дня, но тем не менее обладают определенными художественными достоинствами. Наилучший пример — знаменитая книга Джона Рида.

Анализ истории английской поэзии последних 60 лет наталкивает на вопрос, не пойдет ли и роман таким же путем — не превратится ли он в камерное искусство, внушающее некоторое уважение, имеющее некоторые достоинства, доступные лишь посвященным, но мало понятные более широкой публике? Было бы нереалистичным исключить такую возможность. В истории литературы имеется немало примеров того, как широко распространенные жанры выходили из употребления. Один из наиболее наглядных примеров такого рода — драма в стихах. В Англии конца XVI века не один Шекспир, но все уважающие себя писатели писали драмы в стихах. Этот жанр считался первоклассным. То же самое наблюдалось несколько позднее во Франции времен Расина и Корнеля. А затем этот жанр умер. Делались бесчисленные попытки его возрождения. Почти все выдающиеся английские поэты XIX века — Байрон, Шелли, Браунинг, Суинберн, Теннисон и многие другие — пробовали писать драмы в стихах. Все эти драмы ужасны — хотя среди них одни лучше, другие хуже. В 1940-х годах Т. С. Элиот снова сделал попытку такого рода, но его пьесы опять-таки не более чем курьезны.

Такая же судьба может постигнуть и роман, но вряд ли это случится. Не могу сказать, что, утверждая это, я исходил только из своих личных вкусов. Имеются убедительные соображения, почему именно роман будет существовать и даже окрепнет.

Во-первых, это великая форма, обладающая огромной гибкостью, форма, в которой могут найти применение таланты самого различного рода — психологические, социальные, интеллектуальные, равно как и повествовательные. Во-вторых, хотя в наше время трудно писать превосходные романы, зато определенно легко — занимательные. Доказательство тому — некоторые наши отличные детективные и приключенческие истории, в которых зачастую видно значительно больше природного дарования их авторов, чем в большинстве наших «серьезных» романов.

Изучение этих боковых ветвей романа может натолкнуть на весьма важные выводы, и, вероятно, они уже делаются. Например, стремление к живости изложения всегда вызывало пренебрежение у эстетов. Но ведь нет сомнения в том, что роман, не заставляющий читателя спешить перевернуть страницу, — это вообще не роман. Занимательная литература побуждает нас вспомнить эту простейшую истину.

Более сложным вещам нас научили литературные изыски, появившиеся в XX веке. Кое-какие из них были убийственными для искусства, но некоторые дают нам представление о новых возможностях и новых силах. Например, Пруст был, в сущности, великим критическим реалистом, возможно, последним крупнейшим реалистическим романистом Запада. Он показал — в необычной форме, к которой надо было как-то привыкнуть, — что традиционный критический реализм может сочетаться с интеллектуальной сложностью, и, таким образом, он поднялся над гипертрофированным романтизмом своего великого учителя Бальзака.

Но есть куда более простая причина, почему роман и искусство литературы в целом не покинут поле битвы. Жизнь вокруг нас меняется, и темпы перемен очень велики, но какая-то часть писательской натуры остается прежней. Писателями управляют многие побуждения, и одно из них, не являющееся постыдным, заключается в стремлении оставить после себя память. Все современные технические средства связи кажутся эфемерными. Телевизионную пьесу могут смотреть миллионы людей в течение одного-двух часов, а многосерийную — в течение нескольких часов, но ее воздействие не может быть длительным. Тогда как книги живут долго. Они не вечны. Бессмертие — мечта подростков. Однако, если повезет, одна или две книги романиста могут быть прочитаны и поняты и через 30 лет. Для большинства писателей это много — вполне достаточно, чтобы преодолеть существующие трудности, вполне достаточно, чтобы оправдать жизнь, отданную литературе.