Читать онлайн «Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность». Страница 91

Оба вышеупомянутых конфликта получили широкую поддержку со стороны Запада. Сразу после их окончания, равно как и в настоящее время, некоторые мусульмане и мусульманские государства были только рады подчиниться и сотрудничать с «военной машиной» Империи. И когда Хантингтон открыто сообщает, что «мусульманские войны происходят от более простых причин [которые]… лежат в сфере политики, а не от религиозных доктрин VII века», и корректно объясняет, что эти причины включают в себя «действия Америки против Ирака с 1991 года и продолжительное развитие взаимоотношений между Соединенными Штатами и Израилем», его взгляды оказываются близки к мнению тех, кто критикует Империю и кто выступает против новой войны в Афганистане. Новообращенные адепты Империи — либералы, которые придерживаются примитивного патриотизма, — слишком заняты попытками доказать свою лояльность, чтобы всерьез задумываться о мировой политике.

Хантингтон должен сознавать, что его последние статьи подрывают основу той самой доктрины, которую он сам же столь тщательно создавал. Это, однако, не относится к его «коллеге» — теоретику Фрэнсису Фукуяма. Он до сих пор придерживается собственных выводов и тщательно старается размежеваться с Хантингтоном. Для Фукуяма 11 сентября представляло собой выпад против современности, основанной на исламском фундаментализме, презирающем все западные ценности, а также гомосексуальность, свободу нравов и женщин. Он точно отражает мысль, что грамотные политические маневры могли бы помочь достичь лучших результатов. Интересен тот факт, что Фукуяма оказывается значительно ближе к оригинальному тезису Хантингтона, нежели сам Хантингтон: «Сегодня исламский мир отличается от остальных мировых культур в одном очень важном аспекте. В последние годы он один регулярно порождал крупные радикальные исламистские движения, которые опровергали не только западную политику, но и основной принцип современности — религиозную толерантность»[154].

Прежде всего, следует отметить, что нетерпимость, или неприятие «вседозволенности», — вещь не новая, и, конечно же, она не ограничивается одним исламом. Америка перенасыщена религией: 90 % ее населения регулярно говорят о своей вере в Бога; 60 % — верят в ангелов. В Соединенных Штатах больше верующих, чем во всей Западной Европе, вместе взятой. И религиозные страсти только накаляются, в чем мы убедились, когда христианские фундаменталисты в Америке восприняли события 11 сентября как наказание, посланное Богом обществу, допускающему гомосексуализм и аборты. Почему же тогда так высок показатель убийств среди гражданского населения Америки? Это что, также наказание за грехи? Об этом «мудрые» христиане умалчивают. Их теология выборочна и хаотична. Еврейские поселенцы на западном берегу реки Иордан назвали землю в честь их древнего Священного Писания, и, конечно же, они не поклонники религиозной терпимости. Но Фукуяма предлагает войну против нового врага, и по этой причине он должен подчеркнуть «цивилизованность» своего подхода, а затем пойти дальше и охарактеризовать исламизм как «исламо-фашизм». Это не конец истории, а всего-навсего приближение к западному образу мышления.

Даже во время Второй мировой войны имя Гитлера и его философия были опрометчиво использованы для того, чтобы получить всевозможную поддержку для войн Запада с мусульманами. Это интересным образом отразилось на современной европейской истории, Западу понадобилось более полувека, прежде чем он смог воззвать к «оправданной» войне и укрепить образ врага в памяти народа. Во время первой нефтяной войны 1956 года Великобритания охарактеризовала египетского лидера Гамаль Абдель Насера как «Гитлера на Ниле»; в период третьей нефтяной войны (больше известной как Война в Заливе) «фирменный знак Гитлера» появился на лацкане иракского лидера Саддама Хусейна. Он обратился к Гитлеру, только когда он неправильно истолковал сигналы США. На протяжении всей Ирано-иракской войны и в период непрестанного давления со стороны коммунистов и курдов Саддам находился в центре внимания Министерства иностранных дел. Впоследствии, когда Мадлен Олбрайт решила, что война в Косово необходима и соответственно условия договора, принятого югославским лидером, были неприемлемы, новым прозвищем был наделен сербский лидер — Милошевича назвали Гитлером. Это было неизбежно и все равно рано или поздно произошло бы: апологет этой последней войны впоследствии описал бы врага как «фашиста». Как только кто-то начинает препятствовать интересам США, он получает ярлык «фашист». Были ли они «фашистами» в 1980-е годы, когда Фукуяма должен был оправдать союз с «исламо-фашистами» против «Империи зла» (имеется в виду СССР. — Прим. ред.)? Скорее всего, не были. В конце концов, был же предложен либерально-демократическим правящим элитам Британии и Франции союз с Гитлером против «большевистской угрозы» в 1930-е годы. Однако хорошо известный безумный германский лидер подвел их всех[155].

Либеральные определения нацизма использовались, чтобы вычленить отдельные детали из уже разработанной схемы и проверить, совпадают ли они. Но многие социал-демократические и большинство марксистских определений нацизма возникли на основе реального жизненного опыта. Они объясняли возникновение итальянского, германского, испанского и французского нацизмов как производное от всеобщей динамики капиталистических обществ. Нацизм был орудием последней надежды, использовавшимся правящим классом во время экономических кризисов и угрозы революционного движения рабочих. Он был распространен во многих странах Европы в межвоенный период.

Триумф нацизма в Германии не был бы возможен без поддержки крупного бизнеса, который приносил весьма существенную прибыль в течение первых пяти лет существования Третьего рейха: прибыль выросла с 6,6 млрд марок в 1933 году до 15 млрд в 1938 году. Пагубное влияние нацистской идеологии поддерживало вполне определенные цели. Она никогда не забывала отдать должное своим сторонникам и кредиторам. Даже в самый разгар войны патриотизм никогда не допускал возможность упустить получение прибыли. В большинстве случаев нацистский режим покорно капитулировал. Классический пример — детальные переговоры между компаниями Флика и правительством о цене базук. Правительство предложило 24 рейхсмарки за штуку. Флик требовал 39,25 рейхсмарок за каждую базуку. В итоге сошлись на 37 рейхсмарках, что означало прибыль в размере более, чем 1 млн марок за 1940–1943 годы[156].

Всех врагов Империи одевают в черные рубашки и кожаные куртки европейского нацизма, что выглядит просто гротескно. Это делается потому, что помогает средствам массовой информации создать образ врага, но доверчивость граждан западного мира имеет свои границы, и образ Гитлера срабатывает далеко не всегда. Государственным мужам стоит поразмыслить о своих собственных проблемах: демократия, которой они так гордятся, насквозь больна. Политические события влияют и на экономику. Автор биографии Токвиля делает следующий вывод:

Оцененная далеко не как просто символическое стремление к демократизации власти и единому обществу политически равноправных граждан — то есть демократии как субъекту, — демократия воспринимается современной властной элитой как незаменимый и бесценный миф, который выдвигает на передний план политические и экономические интересы Америки на фоне посттоталитарных обществ. Демократия в США преподносится их гражданам не как самоуправление, осуществляемое запутавшимися во всех его тонкостях гражданами государства, а как широкие экономические перспективы. Под последними подразумевается вмешательство населения в антидемократическую политическую и экономическую систему, для которой характерны доминирующая власть иерархических организаций, расширение классовых различий и общество, где принцип наследования ограничивает появление последующих поколений беззащитной бедноты[157].

Именно это всегда подразумевали фанатичные проповедники неолиберализма. Когда они начали свою работу в 1960—1970-е годы, кейнсианские либералы считали их действия не более чем развлечением и шуткой, социал-демократы презирали, а консерваторы предпочитали держаться от них подальше. Большинство экономистов — сторонников марксизма — не снисходили даже до того, чтобы принимать их всерьез. Однако на протяжении почти четверти века Фридрих фон Хайек и его последователи игнорировали насмешки и работали в подполье, чтобы внезапно появиться и приветствовать лидеров победоносной контрреволюции — Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Союз неолиберальных идей и народных сил был отражен двумя политиками, изменившими мир.

Фон Хайек был не только глашатаем великих доктрин в своей стране. Он также высказывался за военные действия для защиты интересов США за пределами страны. На «внутреннем фронте» он поддерживал идею тайных механизмов регулирования рынка. Не было допущено вмешательство ни одного государства, которое бы противоречило интересам Вашингтона, однако вскоре национальные интересы необходимо было защищать при помощи вооруженной интервенции. Некоторые неолибералы были ярыми защитниками войны во Вьетнаме. Они поддержали вооруженный переворот в Чили, за которым стояли Соединенные Штаты. В 1979 году фон Хайек одобрил бомбардировку Тегерана. В 1982 году, во время конфликта, связанного с Фолклендскими островами, он предлагал вторгнуться в столицу Аргентины. В этом состояло кредо неолиберальной гегемонии, которое так лелеял его создатель.