Читать онлайн «Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность». Страница 41

Если верить средствам массовой информации, все присутствующие провели время очень хорошо. Из Парижа самолетом было доставлено угощение и 25000 бутылок вина. Единственным местным блюдом в меню была черная иранская икра, полученная из рыбы, пойманной в принадлежащей Ирану части Каспия. Всего было истрачено каких-то 300 миллионов долларов — сюда были включены и «расходы» присутствовавших негосударственных знаменитостей, — этих денег хватило бы на то, чтобы кормить целое население какой-нибудь страны «третьего мира» в течение нескольких месяцев.

Кульминацией этого зрелища был чистый китч. Гости были шокированы, увидев, в лучах прожекторов разряженного оккупанта Павлиньего трона, стоящего у могилы Кира. Шах преодолел знакомое актерам волнение и произнес фразу, которую стали повторять на все лады: «Спи спокойно, Кир, ведь мы бодрствуем»[60].

По возвращении в прозаический мир американского кампуса экспансивные ориенталисты сообщили, что после этих магических слов, произнесенных шахом, из пустыни внезапно повеяло свежим ветром. Пока лидеры Запада и Востока чествовали шаха, одним малоизвестным за пределами Ирана представителем исламского духовенства было сделано провидческое предупреждение. Голос Хомейни из Ирака, где он находился в изгнании, прозвучал набатом:

«Следует ли народу Ирана праздновать правление предателя ислама и интересов мусульман, который дает нефть Израилю? Преступления королей Ирана очернили страницы истории… Даже те, кто имел репутацию «хороших», были подлы и жестоки. Само понятие «монархия» в принципе противоречит исламу…

Люди всего Иарана постоянно обращаются к нам, прося разрешения использовать благотворительные налоги, которых требует ислам, на строительство бань, поскольку они остаются без омовения. Что случилось со всеми этими богатыми обещаниями, этими претенциозными заявлениями, что Иран развивается на том же уровне, что и другие развитые страны мира, что народ процветает и доволен? Если такие излишества, как последнее празднование, будут продолжаться, еще худшие беды снизойдут на нас…»

В Иране, где Хомейни был известен и где его боялись, было отмечено, что тон обращения изменился. В 1963 году из своей резиденции в Куме аятолла, разгневанный тем, что и их бедных учеников в медресе — религиозных школах-интернатах — называют «паразитами», предостерегал своего развращенного правителя от мнимых друзей и призывал его изменить свою политику:

«Позвольте мне дать Вам совет, господин шах! Дорогой господин шах, я призываю Вас к воздержанию… я не хочу, чтобы народ преисполнился благодарности, если Ваш иностранный хозяин однажды решит, что Вы должны уйти. Я не хочу, чтобы Вы уподобились своему отцу… Во время Второй мировой войны Советский Союз, Британия и Америка вторглись в Иран и оккупировали нашу территорию. Собственность народа была брошена на произвол судьбы, а его честь подвергалась испытанию. Но Аллах знает, что все были счастливы, потому что Пехлеви [отец правящего шаха] ушел! Разве Вы не знаете, что если однажды произойдет какое-нибудь волнение и столы перевернутся, ни один из этих людей вокруг Вас не останется Вашим другом?»

Этот совет проигнорировали, а священника, который предложил его, выслали из страны. Губительные призывы Хомейни из иракского изгнания, а впоследствии из Франции, записанные на магнитофонных пленках, начали циркулировать по всей стране. Иногда их транслировали в мечетях после пятничных молитв.

С конца 1977 года Иран был охвачен предреволюционным брожением, которое с каждым днем усиливалось. В феврале 1979 года революция победила и, как это ни парадоксально, потеряла свои завоевания. Кульминацией борьбы масс против жестокого и коррумпированного ставленника Запада стало свержение монархии. В решающий момент иранская армия отказалась открыть огонь по народу. Отборные подразделения, созданные для защиты от подобного переворота, отказались повиноваться. Шах Ирана бежал в изгнание, положив конец династии, находящейся у власти самый короткий период в истории Ирана. Тюрьмы были взяты приступом. Политические заключенные, измученные пытками и ошеломленные, с трудом верили в то, что их сторонники победили.

Они ждали почти два года. И в тюрьмах, и за их пределами было очевидно, что шах все потерял, что его уход — лишь вопрос времени, но во время революций самое важное — это именно время. Оно может определить все. Заключенные были готовы к тому, чтобы их освободили.

Ликующие толпы высыпали на улицы. Эйфория была всеобщей. Такие события история уже знала. Парижские толпы у Бастилии в 1789 году. Петроградские рабочие в 1917 году, ждущие, когда с поезда на Финляндском вокзале сойдет их вождь. Правительственные войска царской России в феврале 1917 года, отказывающиеся стрелять в толпу, и их массовый переход на сторону восставших. Пекин в октябре 1949 года, взволнованно и страстно ожидающий, когда Мао Дзедун со своими армиями войдет в город и провозгласит победу китайской революции. Гавана в 1959 году с ликованием наблюдала, как диктатор и его сподвижники-мафиози убегали из страны, а в столицу с триумфом входила партизанская армия. В Сайгоне в апреле 1975 года, куда вошли силы вьетнамских коммунистов, были повержены звездно-полосатые американские флаги, и персонал американского посольства эвакуировался из города на вертолетах.

Кажется, что не было никакой разницы между перечисленными событиями и происходящим в Тегеране в 1979 году. Знакомые образы победоносной революции ввели в заблуждение многих, особенно левых и либералов, как в Иране, так и в других странах: по всей Западной Европе (и особенно в Западной Германии) с начала 1960-х годов проходили кампании солидарности с иранскими политическими заключенными. Когда бы шах ни посещал западноевропейские страны, его встречали демонстрации протеста. Естественно, новости из Тегерана заставляли сильно волноваться европейцев.

Правда, иконой этой революции был бородатый священник, возвратившийся на родину из парижского пригорода. Он был жирондист, своего рода отец Гапон и Керенский в одном лице, которого скоро должны выкинуть в мусорный ящик истории. Священников, конечно же сменят советы рабочих, левые силы в альянсе со светскими либералами Национального фронта или представители прогрессивных армейских офицеров. Преуспеет любой, но не Хомейни!

Представители левых сил в Иране и вообразить не могли, что народ, который участвовал в гигантских массовых демонстрациях, обеспечивших победу революции, может оставаться серьезным, скандируя «Аллах акбар!» («Бог велик!») или «Да здравствует Хомейни!» или поощряя разглагольствования священников в тюрбанах, твердящих о создании Исламской республики. Идиоты из числа западноевропейских левых, которые прибыли, чтобы поучаствовать в судьбоносных событиях, заразились общим пылом и волнением и начали скандировать те же исламские лозунги с целью продемонстрировать свою солидарность. Поскольку они не верили в них, то допустили, что иранские левые и идущие за ними массы также начали лицемерить. Вся эта религиозная истерия была пеной от народного брожения во время революции, ее, несомненно, сдуло бы более свежим и сильным ветром. Это была форма революционной истерии, которую вскоре должна была скорректировать хорошая доза классовой борьбы. Политическая программа Хомейни не соответствовала моменту; только его действия имели значение.

Контуры нового режима обрисовались за три месяца: это было угрюмое и непреклонное лицо исламского якобинства. Ничего подобного не видывали со времен победы протестантского фундаментализма в Англии XVII века. Разрыв во времени имел первостепенную важность. В данном случае это был мятеж против Истории, против Просвещения, «Евромании», «Западофикации» — против Прогресса. Это была постмодернистская революция до того, как постмодернизм вошел в моду. Фуко, один из первых признавший это, стал самым видным защитником Исламской республики в Иране. Как же до этого дошло?

Свергнутый отец шаха пытался громить духовенство посредством репрессий — с любым несогласным из этой социальной группы общались посредством публичной порки. Сын был более осторожен и пытался с переменным успехом подкупить священников милостями и дарами. На самом же деле Проблема была не в духовенстве, а в тех условиях, в которых жило подавляющее большинство населения в городе и деревне. В комфортабельных гостиных иранского общества религия вполне могла стать излишеством и полностью лишиться влияния, однако в каморках прислуги она играла ведущую роль. Шиитская ортодоксия поощряла эскапизм[61].

Пришествие шиитского мессии, имама XX века, страстно ожидали в деревне, где крестьян буквально уничтожали принуждением и несправедливостью. Однако революция была почти исключительно городским явлением. И действительно, до последнего дня шаху удавалось заручиться поддержкой крестьян против демонстраций, проходящих на улицах городов. Одной из причин этого явления была земельная реформа 1960-х годов, которая дала некоторым крестьянам землю, но остальных вытолкнула в города, обрекая их на тяжкое существование среди протетариата. Этих крестьян лишили их корней, чтобы обеспечить рабочей силой индустриализацию, начавшуюся в 1970-х годах, однако фабрики не смогли поглотить большую часть этих людей, и они образовали маргинальные слои в городе. Именно эти ничем не владеющие бедняки, оторванные от своей исконной жизни бывшие крестьяне, и стали авангардом исламской революции в городах.