Читать онлайн «История антисемитизма.Эпоха знаний». Страница 86

«Русские, составлявшие более шестидесяти пяти процентов общей численности населения, дали лишь пятьдесят пять процентов (127 человек из 246) революционеров, перечисленных словарем «Гранат». Соответственно нерусские составляли среди них сорок пять процентов (119 из 246), в то время как их доля в общей численности населения не достигала тридцати пяти процентов. Отдельные цифры для украинцев еще больше усилили бы эту диспропорцию. Наиболее значительную группу меньшинства составляли революционеры еврейского происхождения. Их доля в общем населении была менее четырех процентов, тогда как их доля среди революционеров равнялась 16,6 процента (41 человек). За ними шли революционеры немецкого происхождения (15 человек) – немногим более шести процентов по отношению к 1,6 процента немцев от общей численности населения, Только эти две этнические группы – евреи и немцы, в сумме составлявшие лишь 5,5 процента населения, дали более одной пятой среди революционеров… Доля армян и грузин также была непропорционально велика, но в меньшей степени (…)».

Количественный анализ был весьма тщательным, но при этом практически совершенно не принимался во внимание качественный фактор, на котором сосредоточился другой американский советолог Леонард Шапиро, а именно захватывающая власть имен или псевдонимов, сеявших ужас: «[На следующий день после Октябрьской революции] тысячи евреев примкнули к большевикам, в которых они видели самых решительных деятелей революции и лучших интернационалистов. В сам момент взятия власти еврейское участие в высших эшелонах партии было достаточно значительным. Пять из двадцати одного полных членов Центрального комитета были евреями, среди них Троцкий, а также Свердлов, истинный хозяин аппарата секретариата (…).

Многие враги большевизма, старавшиеся объединить антисемитизм с антибольшевизмом, полагали, что большевизм являлся движением, чуждым сердцам истинных русских, что он был прежде всего еврейским движением. Подобное отношение было распространено среди русских, относящихся к среднему классу, особенно в первые послереволюционные годы. Ведь после Ленина самым видным и самым впечатляющим деятелем был Троцкий; в Петрограде занимал наиболее видный пост и вызывал наибольшую ненависть Зиновьев; а у того, кто имел несчастье попасть в руки ЧК, было достаточно много шансов попасть на допрос и, возможно, расстрел к следователю-еврею».

Можно также вспомнить о классификации, предложенной накануне Октябрьского переворота 1917 года Анатолием Луначарским, будущим комиссаром народного образования:

1. Ленин,

2. Троцкий,

3. Свердлов,

4. Сталин,

5. Дзержинский,

6. Зиновьев,

7. Каменев,

т. е. четыре еврея (а также один грузин и один поляк).

Историк, изучавший погромы, совершенные белой армией, ограничил свои исследования «чрезвычайно опасным катализатором», каковым в этом плане являлся Троцкий, – на самом деле также примкнувший к большевикам! – но в ту эпоху «воплощавший в одном себе советскую власть», бывший лучшим персонажем в духе Мефистофеля для антибольшевистских плакатов, которого только можно было пожелать, а также героем одного из самых популярных на юге России куплетов в 1918-1920 годах:

Сахар Бродского, Чай Высоцкого, Россия Троцкого.

Никодгу не приходило в голову ни подвергнуть сомнению коммерческую монополию, приписываемую фирмам Бродского и Высоцкого, ни возмутиться насилием над Россией, совершенным Владимиром Лениным.

Вернемся теперь в 1917 год.

С осени 1916 года агенты охранки сообщали о неизбежности массовых беспорядков в Петрограде, которые, как они думали, могли привести к еврейскому или немецкому погрому. Но никто не сомневался, что гарнизон столицы объединится с голодающими рабочими, и царский режим будет сметен в три дня, тем более революционные или активно оппозиционные круги. Свершившийся факт был встречен с удовлетворением большинством населения. Вначале кровопролитие ограничилось несколькими десятками агентов полиции, и офицерский корпус примкнул к новому режиму, как это было предписано Николаем II в его акте об отречении, чего бы это ни стоило некоторым генералам. Временное правительство не замедлило провозгласить равенство всех граждан перед законом к ликованию евреев, его наиболее стойких сторонников, тем более что с первых недель революции слухи, распространявшиеся черносотенцами и бывшими агентами охранки, как обычно обвиняли их во всех бедах, как старых, так и новых: вздорожание жизни или дезорганизация органов государственного управления, продолжение войны и начинающийся распад армии. С марта и апреля погромы начали происходить в некоторых провинциальных городах; по всей видимости, дезертиры, десятками тысяч устремлявшиеся в тыл, были основными организаторами этих погромов. Произошли и другие эксцессы; «в Москве одна военная часть отказалась признавать офицеров-евреев и не позволила говорить ораторам, посланным Советом, потому что он находился в руках евреев. В Екатеринодаре ученики школ организовали «славянскую группу», которая должна была вести антисемитскую пропаганду в деревнях. Как обычно, всевозможные антисемитские проявления достигли наибольшего размаха на Украине, на этот раз все происходило в рамках нового националистического движения, направленного против всех «исторических эксплуататоров». Но северная Россия также не избежала этого, так что в июне 1917 года генеральный прокурор Петрограда потребовал введения специального закона против погромов, необходимость которого он обосновывал следующим образом:

«По имеющимся у меня сведениям агитация за погромы все более широко ведется на рынках и в других местах скопления публики. Призывы к антиеврейскому погрому особенно громко звучат в Витебске и Петрограде. Погромщики утверждают, что евреи захватили милицию, советы и губернские думы, и угрожают убийством некоторых политических деятелей…»*

«Параллельная власть» Советов со своей стороны приняла резолюцию, в которой обвиняла контрреволюционеров в использовании «обскурантистских предрассудков» населения для отвлечения внимания в условиях общего кризиса, переживаемого страной, «Эта антиеврейская агитация, часто с использованием радикальных лозунгов, представляет огромную опасность как для еврейского народа, так и для всего революционного движения, поскольку она угрожает утолить в братской крови дело освобождения народа и покрыть революционное движение несмываемым позором…»*

Разумеется, антисемитская пропаганда была прежде всего делом рук реакционных и промонархических элементов, но часто на фоне общего хаоса происходили поразительные перемены во взглядах и отступничества- Адвокат Хрусталев-Носарь, один из революционных лидеров 1905 года, попытался провозгласить в своем родном украинском городе «антисемитскую республику». Черносотенная газета «Гроза» начала вести кампанию за немедленный мир, обвиняя евреев в следующих выражениях:

«Трудящиеся и солдаты столицы провели смотр своих сил во время [большевистской] антикапиталистической демонстрации 18 июня с намерением положить конец войне и заменить министров буржуазного и купеческого происхождения министрами, вышедшими из их собственной среды. Евреи попытшшсь воспротивиться этому, поддерживая капиталистов и требуя продолжения войны. Рабочие и солдаты набросились на евреев, побили их и порвата их флаги»*.

Осторожное «Новое время» совершенно иначе описывало эту же демонстрацию 18 июня, в ходе которой проявилась массовая поддержка программы большевиков: в этом варианте демонстранты унижали русских офицеров, которых газета защищала с большим пафосом, а их преследователями оказались евреи, подвергнутые осуждению в достаточно сдержанной, но многообещающей манере. Так какова же была позиция черной сотни? Месяц спустя в коммюнике правительства Керенского объявлялось, что в ходе обыска в главном штабе большевиков (особняке Кшесинской) среди прочих компрометирующих документов был обнаружен запас антисемитской литературы и почтовые открытки с изображением ритуальных убийств. Аналогичные материалы были найдены на «даче Дурново», где обосновались анархисты. Информация такого рода потоком шла из провинции – приводимое ниже письмо, датированное апрелем, как нельзя лучше отражает смутную обстановку того времени, царившую в деревнях вечной Руси:

«В деревне Дубово тираспольской губернии толпа солдатских жен во-рватсь к местному торговцу и начата громить его лавку, требуя раздать товары. При этом они говорили, что «хорошо осведомленные лица» объяснили им, что свобода была дарована, чтобы все разделить поровну и отнять у богачей их добро. В самом Тирасполе комиссар полиции Сергеев, много говоривший о своей преданности новой власти, был выбран начальником милиции. На вопрос, есть ли у него оружие, он дал честное слово, что у него ничего нет. Однако у него нашли восемьдесят винтовок и пятьдесят револьверов; боеприпасы он спрятал в коробке с надписью «макароны». Полицейский агент, уволенный со службы, дважды пытался симулировать ритуальные убийства»*.