Читать онлайн «Статьи». Страница 167

Но знаем до какой степени все это справедливо; но все это нисколько не должно и не может относиться к гг. Глазунову и Заикину, потому что таково было распоряжение опеки, уставленной над детьми и имением Пушкина… Мы полагаем, вина гг. Глазунова и Заикина не та, а гораздо тяжеле. Видите ли, в объявлении об издаваемых ими трех частях сочинений Пушкина они осмелились сказать, что «имя Пушкина принадлежит к числу тех немногих имен, которые всякий русский произносит с гордостию и чувством глубочайшей благодарности». Какая дерзость, в самом деле! И вот означенная газета пересчитывает все великие исторические имена, которые Россия произносит с гордостию и благодарностью, как будто бы это мешает ей воздавать равное и великому имени Пушкина. Мало того: газета кричит изо всей мочи, что Ломоносов создал правила языка, что Карамзин научил всех писать прозою и целое поколение заставил полюбить отечественную историю; по что Пушкина будто бы мы (?) любим только за гладкий, бойкий стих и за сладость, сообщенную им русскому пиитическому языку; что он первый между легкими нашими поэтами и что, вследствие всего вышереченного, мы не обязаны ему глубочайшею благодарностию!!!..»Можно ли (преостроумно замечает газета) оказывать одинаковую благодарность и доктору, спасшему жизнь, и милому человеку, накормившему сладко?..» Но чувствительнее всего задели газету эти слова объявления: «Как верный, истинный представитель русского духа, Пушкин у нас не имеет соперников; как поэт вдохновенный, он превосходит всех других русских стихотворцев оригинальности мысли, силою выражения и особенною прелестию стиха, до него неизвестною»: «Проза его есть верх совершенства». Вот как газета опровергает эти неопровержимые по своей очевидности, целым народом утвержденные и признанные истины:

Державин, Карамзин и Крылов как представители русского духа – выше Пушкина, а прелесть стиха была известна и до Пушкина, в стихах В.А. Жуковского, хотя в этом отношении Пушкин точно выше всех. А куда поместить прозу Карамзина, Жуковского? Ужели ниже? Нет, и сто раз нет! Проза Карамзина и Жуковского гораздо выше прозы Пушкина. – Более не станем говорить о объявлении!

Очень доказательно! коротко и ясно – по-шемякински!.. Однако мы все-таки постараемся еще более уяснить этот вопрос, не для сочинителя статьи – о нет! игра не стоила бы свеч, – и даже не для образованной части публики: она давно уж не верит газетам, подобным вышеозначенной, – а для тех читателей, которых газета, как кажется, имела в виду. – Честь и слава Ломоносову и Державину, Карамзину и Крылову – честь и слава: их заслуги велики, их имена бессмертны; но они именно тем и разнятся от Пушкина, что каждый из них выразил известную сторону духа русского, а в духе Пушкина слились все стихии, отразились все стороны русского духа; Пушкина нет в Ломоносове, Державине, Карамзине, Крылове, Жуковском, Батюшкове, Грибоедове, но они все в Пушкине. Что же до прозы Пушкина, – правда, Карамзин приучил русскую публику к чтению русских книг, и его проза до издания «Истории государства Российского» уступает сладостной, гармонической прозе Жуковского и Батюшкова, – зато в русской литературе пет ничего выше его исторической прозы, кроме «Истории Пугачевского бунта», пером Тацита писанной на меди и мраморе!.. В «Капитанской дочке», «Пиковой даме», «Кирджали» и разных журнальных статьях Пушкин не имеет себе соперников в подобных родах сочинений. Легкость стихов Пушкина – легка только для верхоглядов, а не для людей, которые умеют вглядываться в глубину предметов. Тяжеловатость отнюдь не есть признак и условие достоинства в поэзии: иначе «Петриада» Ломоносова, «Росспада» и «Владимир» Хераскова, «Александроида» г. Свечииа, «Дмитрий Самозванец» г. Булгарина и «Черная женщина» г. Греча были бы величайшими созданиями искусства. Французский песенник (chan-sonnier de France), Беранже, еще легче Пушкина; но его легкие песни, как электрические искры, потрясают Францию от одного конца до другого, – и его (по прекрасному выражению Жюль Жанена) Наполеон из глубины своего гроба приветствовал царем поэтов. У Пушкина всего легче эпиграммы; но многие знавали прежде, помнят еще и теперь, как тяжелы эти эпиграммы: это-то обстоятельство, может быть, и заслоняет от иных величие поэтического гения Пушкина…

Сочинитель вышеозначенной газетной статьи уверяет, что «долг правды и беспристрастной критики» заставил его сделать замечание на объявление гг. Глазунова и Заикина и что «его замечания основаны на мнении многих литераторов и любителей русской словесности». Прекрасно! Всем известно, как силен над сочинителем статьи долг правды, а беспристрастие его так называемых критик давно уже вошло в пословицу; но – скажите, Бога ради, – кто эти литераторы-невидимки и таинственные любители русской словесности, на мнении которых сочинитель основал свои беспристрастные замечания?.. Как кто? – Сами издатели газеты, в которой помещена статья… А! вот что!..

Если уже одно объявление об издании трех последних томов «Сочинений Пушкина» могло возбудить такую выходку, – как же некоторые газеты и некоторые литераторы и любители русской словесности встретят теперь эти самые три тома?.. Для того-то и поспешили мы расчесться с этими господами ранее, чтоб потом уже хладнокровно смеяться над их похвальными усилиями поколебать треножник, на котором горит пламя поэзии великого национального поэта…

Итак, теперь Пушкин издан почти весь; публика его читает и перечитывает, ожидая суждений критиков. Бог весть, дождется ли она их когда-нибудь; но мы уверены, что ей долго ждать, потому что знаем наших так называемых критиков и критиканов: – народ глубокомысленный, с светлыми взглядами, с живым словом… Иной заговорит, что Пушкин уже отжил свой век; иной провозгласит, что он велик только на мелочи; один будет утверждать, что все достоинство поэзии Пушкина заключается в легкой версификации; другой объявит во всеуслышание, что у Пушкина пет пи одной европейской мысли, как у ого приятеля г-на А., г-на Б., г-на В. и т. д.; третий откроет за тайну, что Пушкин безнравствен; четвертый, что Пушкин не народен, увлекался обольщениями лукавого Запада, а не черпал своих вдохновений из суздальских лубочных литографий и, подобно какому-нибудь рифмотворцу, в надутых и холодных стишонках не кричал о смерти и гниении Европы. Одним словом, будут прекурьезные критики… Но мы – что же будем делать мы?.. Уж, конечно, не слушать этих господ, сложа руки… Пусть стреляют в пас и косвенными намеками и статьями вроде юридических бумаг известного рода… Пусть толкуют о каких-то критиках, которые, но зная по-немецки, из третьих рук перевирают Гегеля. Пусть!.. Мы будем идти своею дорогою, не замечая криков и брани. Публика уже рассудила и их и пас. Публика знает, что в журналистике нет публичных экзаменов, не нужны ученые дипломы, а нужен ум, талант и знание, не зависящие от экзаменов и дипломов, и что только зависть, невежество, незнание приличий могут отважить кого-нибудь на произвольное и ничем не доказанное обвинение в незнании языка или какой-нибудь науки… Да если б и так когда-нибудь и где-нибудь было, что ж тут худого? Конечно, знание языков и ученость – великое дело в критике; но публика предпочитает умную статью хотя бы и не Бог знает какого ученого критика – нелепой статье ученого невежды; голос истины и свободного убеждения, живо и с энергией высказываемого, предпочитает апатическим бредням отсталого труженика пауки, надутого педанта, бездарного витязя фолиантов и букв. Что делать! публика – женщина, а прихоть составляет характер женщины; это ее вдохновение… Итак, несмотря ни на кого, о полном собрании сочинений Пушкина «Отечественные записки» скоро представят статью, а может быть, и целый ряд статей…

Впервые опубликовано: «Отечественные записки», 1841, т. XVII, N 8, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 33–41.Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) русский писатель, литературный критик, публицист, философ-западник.Москва. 1842. В 8-ю д. л. 19 стр.

Мы ничего не хотели было говорить об этой странной брошюре; но нас побудили к этому следующие в ней строки:

Мы знаем, многим покажутся странными слова наши; но мы просим в них вникнуть. Что касается до мнения петербургских журналов, очень известно, что они подумают (впрочем, исключая, может быть, «Отечественные записки», которые хвалят Гоголя); но не о петербургских журналистах говорим мы; напротив, мы о них и не говорим; разве в Петербурге может существовать круг их деятельности!..

Хоть мы и не имеем никаких причин особенно горячиться за все петербургские журналы, но все-таки долг справедливости требует заметить автору брошюры, что круг деятельности некоторых петербургских журналов простирается не только на Петербург, но и на Москву и на все провинции России, куда выписываются они тысячами, и что, наоборот, круг деятельности некоторых московских журналов не простирается даже и на Москву, ибо ни найти их там, ни услышать о них там что-нибудь решительно невозможно. Это факт, против которого не устоит никакое умозрение – ни немецкое, ни московское.