Читать онлайн «Клудж. Книги. Люди. Путешествия». Страница 27

Что мы получили? Интервенцию и диктатуру. Обломовка оккупирована Штольцами – эффективными менеджерами, наиэкономнейшим из возможных способов преобразующими мускульную энергию в кинетическую. На дороге правят бал люди будущего: мобильные, шустрые, с приклеенными улыбочками; авангард истории, своего рода новый пролетариат – которому нечего терять, кроме своих, хм, велосипедных цепей. Это принципиально «несерьезные» люди – в том смысле, что по ним трудно определить как их социальный, так и идеологический, возрастной и даже иногда половой статус. Кто там виляет между «икс-пятым» и «солярисом»? Не то колорадер, не то белоленточник, не то дауншифтер, не то гастарбайтерша; при этом разница между BMW и «солярисом» известна каждому, а про BMW так вообще все понятно – даже год выпуска. А велосипед? Какой там год; ты поди отличи «бромптон» от «стелса»; и тот символ и инструмент свободы, и другой. В сущности, велосипедист в России – это существо, которое описывается апофатически, через отрицание: он не то и не то. А что? А непонятно что, «чорт знает, что такое», как у гоголевского Поприщина; куда хочу, туда качу; но не является ли повсеместная котолеопольдизация и подразумеваемая ей «свобода» иллюзией, на деле закрепощающей сознание, навязывающей ложные модели?

Забираясь на велосипед, ты притворяешься, будто обитаешь в маленькой безопасной европейской стране, с податливой географией, благоприятным климатом, хорошо изученным прошлым и предсказуемым будущим; покрытой густой сетью автобанов, населенной прогрессивно мыслящими личностями, не имеющими никакого отношения к поставкам энергоносителей. Разве такая «свобода» не приводит к дезориентации граждан – которым начинает казаться, что они живут не в стране размером с Луну, а где-нибудь в Голландии? Разве можно назвать свободным того, кто, вместо того чтобы, закупорившись в пятничной пробке, наслаждаться «натуральным» равновесием и осознанием существования глубинных связей между чувствами, предметами, страстями, вынужден все время крутить педали – чтобы удержать искусственный баланс и в надежде приехать, наконец, в Небесный Иерусалим, населенный гармоничными личностями, победившими коррупцию и преодолевшими идиотизм проектировщиков дорог, а на деле – чтобы банально не грохнуться о левитановско-саврасовскую землю?

Летом, в час заката, когда купола Новодевичьего монастыря наливаются багрянцем, а пробка на Лужнецкой эстакаде растягивается до самого Шмитовского проезда, зеркало старого пруда наполняется отражениями велосипедистов; словно тени по стенам платоновской пещеры, мы плывем по зыбкой поверхности воды. Возможно, в Европе велосипед – и правда символ свободы и, так сказать, духовного раскрепощения; у нас же из символа свободы он превратился в символ, по сути, тоталитаризма – просто потому, что вместо свободы (которая, как известно, есть осознанная необходимость) велосипед привозит нас в царство неосознанной случайности; из ниоткуда – в никуда.

На самой низкой передаче, едва дотрагиваясь до педалей, я пытаюсь не думать о том, что стал очередной жертвой муниципальной пропаганды здорового образа жизни, – и воображаю себя снова в тайге, где вместо башен в горном озере колышется пятивершинный хребет Борус и где, чтобы осознанно угодить на аудиенцию не к призраку, а к подлинному символу свободы, необходимо всего лишь разбросать побольше остатков пищи – хотя бы и всего лишь для размышлений. Медведь, где ты?

– На ручку обрати внимание! Чувствуешь?!

Я демонстрирую сдержанный энтузиазм: перчаток у меня нет, холод чудовищный, и последнее, чего мне хочется, – дотрагиваться до какой-то дверной ручки, хотя бы и несовременного вида, в виде птичьей головы.

– Латунная! – со значением говорит Николай Викторович Инкин – шапка типа «ондатер», очки, под мышкой картонная папочка «Дело», набитая старинными фотографиями Нижнего Новгорода. – Это ведь не простая ручка!

Знакомый мне жанр: экскурсия по местам обитания литературных героев в сопровождении автора; это все равно что заглянуть за кулисы театра и обнаружить, что все декорации – настоящие, никакого обмана. Точно так же я ходил по алексей-ивановской Перми с Алексеем Ивановым или по александр-иличевской Пресне с Александром Иличевским, по стиг-ларссоновскому Стокгольму – с…

– Был такой народоволец Фроленко…

Я перебиваю: многие герои Николая Свечина (творческий псевдоним Инкина) рано или поздно переходят в режим монолога и читают собеседникам лекции по истории, а погрузиться в жизнеописание ручки – все равно что лизнуть ее на морозе.

– Николай, – говорю, – а не сохранились ли тут у вас старинные трактиры?

Свечин съезжает с фурнитурной темы и ведет меня туда, где тепло. Впрочем, по дороге мы бегло осматриваем овраги («Вон там, помнишь, Звездинский пруд, куда приволокли задушенного аптекаря Бомбеля»), казенные здания («Тут в 1799 году Павел Первый останавливался») и заснеженный клочок суши посреди реки – остров Кавказ, государство в государстве, которое главный свечинский герой, сыщик Лыков, зачищал в 1881-м перед приездом царя.

Собственно, Нижний Новгород и до появления Свечина не был обделен достопримечательностями – именно здесь, на западном берегу, у Кремля, находится, сами знаете, наикрасивейший в России панорамный вид – на стрелку, треугольный мыс, у которого сливаются Ока и Волга. Именно здесь стоит собор Александра Невского, на открытии которого летом 1881-го народовольцы, с ведома заговорщиков-чиновников (шокирующий симбиоз политических террористов, уголовников, придворных, сектантов и иностранных разведок – конек Свечина) в «Охоте на царя» чуть не пристрелили Александра II – и пристрелили бы, если б не Благово, бывший морской офицер, а ныне коллежский асессор, обладатель недюжинного аналитического ума. Именно на стрелке и располагалась на протяжении почти ста лет Нижегородская ярмарка, где начинал квартальным надзирателем Алексей Лыков – фантастической физической силы молодой сыщик, ученик Благово.

«В 2004 году на чердаке дома № 40 по улице Новой братья Гудиленковы нашли фанерный чемоданчик…» Парадной версии истории возникновения саги о Лыкове нет ни в бумажных изданиях Свечина, ни в Интернете; я нашел ее в альбоме «Нежный Нижний», изданном местным издательством «Литера». В чемоданчике «обнаружилось десять тетрадей в коленкоровых переплетах, исписанных разборчивым почерком. Это оказались воспоминания Алексея Николаевича Лыкова. Действительный статский советник, последний начальник уголовного делопроизводства Департамента полиции, был по происхождению нижегородцем. Когда в феврале 1917-го департамент стала жечь восставшая чернь, а городовых и офицеров полиции начали убивать без разбора, Лыков в статском платье вышел из окруженного здания и исчез бесследно. Дальнейшая судьба сыщика неизвестна. Судя по нахождению его записок, он вернулся в родной город, но вряд ли задержался там надолго. Сейчас писатель Николай Свечин на основе его воспоминаний сочиняет романы под общим названием „Происшествия из службы сыщика Алексея Лыкова и его друзей“».

Знакомство с первыми книжками «Происшествий» неминуемо обеспечивает Свечину репутацию, во-первых, краеведа, во-вторых, эпигона Чхартишвили: хороший дядька, наловчившийся сочинять «под Акунина», только на местном материале. Это прилипчивое и обидное для нашего героя заблуждение: тем самым ему автоматически задается потолок – выше признанного родоначальника жанра не прыгнешь, ну и локальная привязка подразумевает мелкий масштаб. Меж тем Свечин – действительно краевед, но краевед вовсе не только нижегородский: точно так же точны в смысле историко-географических обстоятельств те его детективы, где действие разворачивается в Москве, Петербурге, Дагестане, Забайкалье; и, соответственно, точно так же, как сейчас по Нижнему, со Свечиным можно ходить хоть по Петербургу, хоть по Варшаве. Про Варшаву, кстати, у него вышел роман – «Варшавские тайны». Будет и про Одессу. А потом и про Сахалин.

Сравнение с Акуниным Свечина нервирует или даже вызывает реакцию, которая в его «Смерти провизора» описывается выражением «франц хераус». (В примечании указано, что пошло оно от случившегося в 1813 году эпизода – русские солдаты выпили за здоровье союзника, австрийского императора Франца, когда же в ответ австрияки отказались пить за здоровье Александра, наши солдаты сунули по два пальца в рот и скомандовали: «Франц, хераус!» – «Франц, обратно!») Да, Акунин, по его мнению, прекрасный писатель, у которого есть чему поучиться, однако сам Свечин ретродетективы начал писать до Акунина – еще в 1977-м, от скуки, когда после экономфака работал на оборонном заводе наладчиком. Роман назывался «Парижские тайны ротмистра Иванова» и был пародией на Валентина Лаврова.