Читать онлайн «Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода)». Страница 361

Будет прямым преувеличением сказать, что в этом сюжете мы встречаемся с основным пунктом коммунистической теории. Темы этой классики касались вскользь, между прочим. Положение коренным образом изменилось, когда на сцене явился Герберт Маркузе, давший смелый синтез марксизма с фрейдистским психоанализом. В основополагающей работе "Эрос и цивилизация" Маркузе радикально изменил понятия, составлявшие концепцию марксизма: труд заменил сексом. Борьба идет не за прибавочную стоимость, а за прибавочный секс, властвующие структуры лишили пролетариат справедливой доли участия в сексе. Человечество обретет счастье в бесконтрольном обладании сексом. Маркузе говорит, что он возвращает марксизм от науки к утопии и что это необходимейшая процедура. И в самом деле, вспомним, что у социалиста-утописта Фурье провозглашается радикальная коммунальщина в образе пресловутых фаланстеров. Вспомним также финал романа "Что делать?" с удаляющимися со сцены парами или замятинское "Мы". (Не говорю уже о "Прекрасном новом мире Олдоса Хаксли.) Бесконтрольное обладание сексом - это и есть его обобществление.

Но основной образ русской коммунистической утопии дан в другой книге - в "Чевенгуре" гениального Андрея Платонова. Тут парадокс: как раз секса в Чевенгуре и нет. В нем не Эрос царствует, а Танатос, инстинкт смерти. И тут самое время вспомнить одну из самых смелых гипотез Учителя: в работе "По ту сторону принципа наслаждения" Зигмунд Фрейд выдвигает представление о первичных инстинктах: это уже не либидо и не самосохранение, а успокоение, разрядка, снятие напряжений. Полностью удовлетворенный Эрос, сняв все возможные напряжения, становится равным Танатосу. На глубине любовь и смерть - одно. Не верите Фрейду, так послушайте оперу Вагнера "Тристан и Изольда".

Внимательный наблюдатель способен расслышать этот мотив во многих построениях не только недавней литературы, но и философии. Я назову два имени: Деррида и Сартр. Деррида вторую часть своей "Грамматологии" посвящает анализу учения Руссо о языке. Результаты оказываются самыми неожиданными: выясняется, что в основе руссоистской языковой утопии лежит представление об инцесте как всеобщей практике доисторического человечества; собственно, даже не об инцесте следует говорить - это некий частный случай, а именно о тотальном сексе, не знающем никаких различий. Это вот и был Рай, как его прозревал бедный Жан-Жак. В истории же мы встречаемся с теми или иными - но постоянными, вот что интересно, - попытками каким-то образом вопроизвести, имитировать это архаическое содержание. Из русских практик назовем хлыстовство с его свальным грехом - и коммунизм, помня при этом, что коммунизм осуществлен не был, коммунистические вожди вынуждены были ориентироваться всё же на реальность. Но несомненно присутствовала эта установка на снятие напряжений, самым впечатляющим образом реализованная в запрете какой-либо свободы. Человек несвободный живет легче свободного, советские люди были по-своему счастливы. Раб полностью безответен, а его непосильный труд, так сказать, облегчается перспективой скорой смерти. Это ГУЛаг. Лагерная пыль - это и есть чаемое человечеством успокоение, бытие как ничто - и без всякой дальнейшей диалектики.

Очередь за Сартром. Я далеко не сегодня его раскусил. Важнейшее его сочинение не "Бытие и Ничто" и не "Критика диалектического разума", а пьеса "За закрытой дверью". В пьесе действуют мужчина и две женщины. Между ними устанавливаются определенные сексуальные тяготения, но ни одна из пар не может их реализовать в присутствии третьего или третьей. Тогда и следует знаменитая апофегма: ад - это другие. Не нужно большого ума, чтобы сообразить: преодоление ада, то есть обретение Рая, - это включение третьего в коллективное действо. Три - тайна общественности, как говорила Зинаида Гиппиус. А уже исходя из этой, что называется, первоначальной философской интуиции Сартра, можете анализировать как "Критику диалектического разума", так и коммунистические его увлечения. Я бы и сам это сделал, да времени нет.

Теперь законнейший вопрос: а при чем тут Америка? В ней, как известно, коммунизма строить не собираются. Вот и надо говорить не о общественно-политическом или экономическом строе, а о психологии человечества, как индивидуальной, так и соборной. Кто будет спорить с тем, что при всем ее богатстве и благоустроенности жизнь в Америке далеко не рай? А в рай всякому хочется. "Заглянем в рай", как говорила одна дамочка у Набокова. Долгий опыт человечества, давший уже созреть некоторым плодам, доказывает, что подобные стремления не нужно сдерживать, а, наоборот, освобождать, как и советует осторожно Верховный Судья Антонин Скалия. Неутоленные желания порождают чуму, как знали еще древние. На первичных инстинктах не следует возводить никаких идеологических надстроек. Идеология - имя лжи. Идеология - это превращенное, то есть извращенное, сознание, говорил Маркс, когда протрезвлялся. Идеология дает благородные и ложные в глубине мотивировки для превращенных форм всё того же удовлетворения, для символической реализации потаенных желаний. Вы убийца не потому, что вы садист, а потому что убиваете во имя правого дела. Желая тотального освобождения, вы избираете смерть: вот сущность коммунизма в нескольких словах.

Американские нынешние моды потому, так сказать, невинны, что выступают в собственной своей форме, не маскируясь какими-либо сублимациями. Это уже не темный инстинкт, приводящий черт знает к чему, а осознанная игра. А игра всегда свободна и культурна.

Ницше в России

Признаюсь, в названии сегодняшней программы есть некоторое преувеличение. Такой серьезный вопрос, как Ницше в России или русский Ницше, не уложить в рамки пятнадцатиминутного разговора. Но поговорить всё-таки надо, потому что появился очень уж подходящий для этого повод. В России в этом году московским издательством Центрополиграф выпущен перевод биографии Ницше, написанной видным английским переводчиком и знатоком Ницше Ар. Джей. Холлингдейлом (дать его имена полностью издательство не сочло нужным). Вот этот перевод и понуждает к высказыванию. Автор его - А.В.Милосердова (опять-таки только инициалы). Нельзя сказать, что перевод так уж плох: текст достаточно гладок и читается без спотыканий, которые неизбежны при переводе совсем уж плохом. Но он полон чудовищными ляпсусами, печально подчеркивающими глубокое падение издательской культуры в России, где, говорят, нынче ликвидирован институт редакторов - как класс.

Английский язык сейчас в России, создается впечатление, знают чуть ли не все. Но не имеют даже самого элементарного, школьного представления о французском и немецком. Сколько раз мне встречалось написание французских имен с окончанием "ин", когда требуется "эн"! Похоже, что никто уже не помнит о французском произношении: сочетание "и-н" на концах имен чаще всего читается как "эн". Приятным, так сказать, исключением является маркиз де Кюстин, которого в фильме Сокурова кто-то так и окликает при разъезде гостей из Зимнего дворца: "Кюстин!" Люди "с раньшего времени", как говорил Паниковский, никогда бы так не обратились к человеку: они сказали бы "господин де Кюстин" или "маркиз". Пехота...

То же самое произошло и с немецким. Казалось бы, нетрудно усвоить, что в немецком языке "с" в сочетании с согласной читается как "ш". А зная это, можно ли назвать заведомого немца Штерна - Стерном, как делает это г-жа Милосердова? Или что две одинаковые гласные подряд при произношении не удваиваются? Поэтому приятеля Ницше звали Пауль Рэ, а не Рее. Отсюда известный каламбур: Ницше под влиянием этого знакомого стал "рэалистом"; у Добросердовой эта изящная шутка пропадает от чудовищной подмены: "рееалист". Тут, кстати, следует напомнить, что знаменитая книга Шкловского называется не "Цоо", а "Цо". Я знаю одного русского гражданина мира, который произносит это как "Зоо"; говорил бы уж прямо по-английски - "зу".

Человек, взявшийся переводить книгу о Ницше, предположительно - культурный человек, и он (она) должен бы знать, что приятельницу Ницше во всех книгах о нем принято называть Лу Саломэ, а не Саломей.

Но шедевр переводческого провала, если можно так сказать, это страница 149 указанного издания, где появляется следующая фраза:

"(Ницше) прибыл в Женеву 6 апреля и там познакомился с молодым кондуктором Гуго фон Зенгером, который представил его Матильде (Трампедах)..."

Возникает недоуменный вопрос: а зачем было университетскому профессору Ницше знакомиться с каким-то кондуктором? Тем более, как выясняетсся несколькими строками ниже, он попросил этого кондуктора предстательствовать перед Матильдой для передачи ей марьяжного предложения Ницше. Неужели такое деликатное поручение можно доверить трамвайному или даже железнодорожному кондуктору?

Действительно, самого поверхностного знания английского достаточно для того, чтобы понять, о чем идет речь: "кондуктор", или, по-английски, "кондактор" - это дирижер. Невозможно представить, чтобы человек, переведший с английского целую книгу, причем книгу не простую, а толкующую об интеллектуальных сюжетах высочайшего уровня, мог этого не знать. Тем не менее факт налицо. Я не в силах его толковать.Это какой-то воинствующий антикультурный разврат.