Читать онлайн «Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода)». Страница 110

Своеобразие позиции Пальи в том, что она видит половую войну как войну за культуру - и становится на сторону мужского начала как преимущественно культуротворческого, - но при этом призывает не забывать о первозданной женской мощи, делающей, когда о ней помнят, пустыми все феминистские разговоры о слабых женщинах - жертвах мужской патриархальной культуры. Она видит бытие как схватку гигантов, Мужчины и Женщины с большой буквы, то есть в чертах мифа, а не как прогрессирующую эволюцию гуманитарных завоеваний, вроде прав человека. Конечно, эта позиция культурно провокативная, и далеко не всеми разделяемая, ибо политически некорректна.

Наиболее интересным в противостоянии Пальи феминисткам традиционного образца является то, что они в сущности не противятся ее пониманию культуры как победы мужского начала над женским: они только по-иному оценивают этот процесс и, естественно, этот результат. Там, где Палья видит великие достижения, там феминистки старого толка ощущают крах и культурный провал, обесценивающий так называемую патриархальную культуру как таковую.

Приведем один пример из современной художественной литературы.

Есть сейчас в Англии очень приятный писатель Дэвид Лодж. В его романе Nice Work героиня - высоколобая феминистка, университетский преподаватель, женщина эрудированная и толковая, но идеологически индоктринированная, что делает ее персонажем, так сказать, ирои-комическим. Она занимается модной сейчас академической дисциплиной под названием «женские исследования» (по-русски это вызывает ассоциации скорее гинекологические). Один из ее курсов - история английского романа середины 19 века, так называемого индустриального романа. И вот как она его трактует в своей лекции:

Интересно, что многие индустриальные романы написаны женщинами. В этих работах идеологические противоречия либерального гуманизма средних классов в их отношении к Индустриальной революции принимают специфически сексуальный характер.

Вряд ли нужно специально указывать на тот общеизвестный факт, что индустриальный капитализм фаллоцентричен. Изобретатели, инженеры, заводовладельцы и банкиры - все, кто создает производство и управляет им, - все они мужчины. Самая общеупотребительная метонимия промышленности - фабричная труба - метафорически являет также фаллический символ. Характерные образы индустриального пейзажа или города девятнадцатого века: высокие трубы, дырявящие небо, извергающие клубы черного дыма, здания, сотрясаемые ритмической вибрацией мощных машин, железнодорожный поезд, победительно мчащийся сквозь покорную сельскую местность, - все эти образы насыщены мужской сексуальностью доминирующего и деструктивного типа.

Для женщин-романисток, таким образом, промышленность индустрия обладала многосторонней завораживающей силой. На уровне сознания она являла Другое, чужое - мужской мир работы, в котором им не было места. На бессознательном уровне это было то, чем они желали восполнить свою собственную кастрированность, свое чувство неполноты.

В последних словах - отнесение к известному психоаналитическому сюжету, говорящему о присущей женщине так называемой зависти к пенису - чувству обделенности от отсутствия визуально выделенного полового органа. Но пойнт не здесь: главное - в понимании культуры, в данной случае индустриальной цивилизации, - как мужского достижения, ставящего женщин, как и самую природу, в подчиненное положение.

И вот тут мы должны припомнить одну деталь из вышеприведенного высказывания Камиллы Палья: о том, что это Запад, а не Восток воспротивился природе и сделал опыт ее покорения как некоего метафизически-женского начала. Нельзя не заметить - и как раз в связи с последними, самыми актуальными событиями! - что Востоку точно так же, как Западу, этот бунт свойствен, - только он принимает формы не культурной сублимации, а прямого физического покорения женщины, не метафорического, а фактического ее закабаления.

Это и есть то, что мы видим у талибов, вообще в Афганистане, вообще в мусульманском фундаментализме. Закабаление женщин в нем есть своего рода форма культуры - как бунта против подавляющей силы первозданной Матери, попытки вырваться из ее удушающих объятий. Эта культура в ее первой потенции, так сказать, несублимированная культура, если вообще такая формула не есть противоречие в определении. (По-нынешнему - нет, ибо культурой сейчас принято называть прежде всего наличный образ жизни, сущее, а не должное.)

В общем в каком-то смысле получается, что мусульманское отношение к женщине строится по той же схеме, что и западная борьба с природой в цивилизационной практике и, что важнее, в культурном основополагающем мифе. Разнствуют, получается, внешние формы, а не глубинное содержание. Но культура, с другой стороны, и есть внешняя форма как таковая.

Что касается России, то, по общему убеждению отечественных религиозных философов, ей предназначена провиденциальная роль быть неким целостным Востоко-Западом, В исторической практике это обернулось тем, что, приняв западную модель технологической цивилизации, она при этом сохранила восточную традицию закабаления женщин, включив их именно в индустриальный процесс, не говоря уже о том, что не редкость видеть в России женщин-чернорабочих.

И если уж мы ввели этот сюжет в сексуальную символику, то нелишне посмотреть, что можно извлечь для его понимания в текстах первосвященника психоанализа. У Фрейда в работе «Недовольство культурой» есть одно любопытное подстрочное примечание:

Для первобытного человека было как будто обычным при встрече с огнем тушить его струей своей мочи, находя в этом детское наслаждение. Существующие легенды не позволяют сомневаться в первоначальном фаллическом толковании взвивающихся ввысь языков пламени. ... Тот, кто первый отказался от этого наслаждения, кто пощадил огонь, тот смог унести его с собой и поставить себе на службу. Он укротил огонь природы тем, что затушил огонь своего собственного сексуального возбуждения. Это большая победа цивилизации стала как бы наградой за то, что человек превозмог свой инстинкт. В дальнейшем женщина как бы была избрана в качестве хранительницы плененного и закрепленного в домашнем очаге огня, потому что она по своему анатомическому строению не могла поддаться соблазну наслаждения такого рода.

Женщине, таким образом, находится место в сложной сексуальной символике культуры, - она хранительница огня.

Феминистки, однако, не сдаются: им недостаточно хранить огонь, им хочется тушить его. Одним из примечательных этапов феминизма стала борьба за допущение женщин к таким профессиям, как пожарный. Интересно, как бы оценил этот сюжет основатель психоанализа?

Но как пример вечной женственности в духе Камиллы Пальи можно привести реплику кинозвезды Бет Дэвис о другой кинозвезде - ненавидимой ею Джоан Кроуфорд: Если я увижу эту суку, объятую пламенем, я даже не помочусь на нее.

Мы будем сегодня говорить о книге Наума Лейдермана и Марка Липовецкого «Современная русская литература», вышедшей в этом, 2001 году в Москве в издательстве под таинственным названием УРСС ( оно не становится ясней от прибавки к нему английского слова «эдиториал»). Это учебник; во всяком случае, книга рекомендована в качестве учебного пособия министерством образования РФ для студентов вузов по специальности 032900: это так теперь обозначается русский язык и литература. Особенно патетичны эти два нуля в конце. Это американская манера: всякий учебный курс изображать цифровым кодом. Вот вам и святая русская литература - под номером, как каторжник Щ-854 у Солженицына.

Впрочем, современную рационализацию учебного процесса не стоит демонизировать. Интереснее другой, более общий вопрос: можно ли вообще литературу подвергнуть научному исследованию? Учебник ведь и есть опыт подачи учащимся научного знания. Возможно ли литературоведение как наука? Этот вопрос обсуждается с самого его, литературоведения начала. В нем четко различаются теория литературы и ее история. Так вот - можно ли даже историю литературы сделать наукой? Описательной - безусловно. Но тогда это будет что-то вроде справочника, словаря, перечисления литературных фактов. Но что такое, собственно, литературный факт? Это ведь тоже обсуждалось на теоретическом уровне - самим Тыняновым.

Кстати о Тынянове, его сподвижниках и учениках. Однажды были опубликованы письма Н.Я. Мандельштам к Л.Я. Гинзбург - литературоведу, ученице Тынянова из так называемых младоформалистов. У меня нет под рукой журнала с этой публикацией, но хорошо помню мысль вдовы великого поэта: она написала, по поводу одной из работ Гинзбург, что нельзя выводить писателя, поэта из литературной эволюции, из влияний, бесполезно вообще говорить о литературном процессе, ибо всякий великий поэт возникает сам по себе, из себя, вне каких-либо влияний, - и первозначимо в нем не место в культурном ряду, а его собственное сырье. Последнее слово особенно замечательно; думается, что оно самому Мандельштама принадлежит, так и запомнилось верной вдове.