Читать онлайн «Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода)». Страница 102

Мне кажется, это есть та самая проблема, на которой споткнулась Россия - вся в целом, не только ее философы. Хочется даже сказать - это и есть та самая дьявольская ловушка.

Здесь нужно сказать несколько слов о философии Булгакова, об основной идее его софиологии или, как она еще называется, метафизики всеединства - этом самом христианизированном платонизме.

Основная идея философии Булгакова - о предсуществовании мира в идеальном плане, в мыслях Бога (четкая параллель с платоновской теорией идей - порождающих моделей бытия). Этот идеальный план, этот божественный дизайн называется Софией - Премудростью Божией. София - идеальная основа мира и в то же время его проект, не только в смысле предвечно созданного плана, но и в смысле цели, направления движения. Это называется также душой мира, или Вечной Женственностью. Булгаков пишет:

Что же есть эта Вечная Женственность в своей метафизической сущности? Тварь ли это (в смысле - сотворенное бытие)? Нет, не тварь. Занимая место между Богом и миром, София пребывает между бытием и сверхбытие Ей принадлежит положительное всеединство... София есть мир идей, то есть идеальная основа мира. София по отношению к множественности мира есть организм идей, в котором содержатся идейные семена всех вещей, в ней корень их бытия. Мир идей, идеальное "все", актуально содержащееся в Софии, существует для тварного мира не только как его основа, но и как его норма, предельное задание.

И еще один важный поворот темы: что такое, по Булгакову, история, знание, вообще человеческое творчество?

Это "есть выявление того, что метафизически дано, оно в этом смысле не есть творчество из ничего, но лишь воссоздание, воспроизведение данного, сделавшегося заданным, и это воссоздание становится творчеством, поскольку оно есть свободное и трудовое воспроизведение. Человеческое творчество не содержит поэтому в себе ничего метафизически нового, оно лишь воспроизводит и воссоздает из имеющихся, созданных уже элементов, и по вновь находимым, воссоздаваемым, но также данным уже образцам. Творчество в собственном смысле, создание метафизически нового человеку как тварному существу не дано и принадлежит Творцу... И бунт твари против Творца, уклон сатанизма метафизически сводится к попытке стереть это различие, "стать как боги", иметь все свое от себя.

Вот главная мысль, точнее - главный эмоциональный тон философии Булгакова. Это философия необходимости, а не свободы. В этой эмоции и коренится булгаковский консерватизм, грозивший ему серьезными срывами, не только философскими или политическими, но и, можно сказать, религиозными. Такой тип философствования трудно назвать христианским. На этом всячески настаивает Бердяев. Вот некоторые его суждения о Булгакове:

Булгаков не вносит своего человеческого опыта в свое религиозное сознание, не обогощает своей религиозной мысли своим путем, так как он в вечном ужасе от своего человеческого, вечно бежит от него, как от бытия, лишенного всякой божественности... Он ищет религиозного центра не внутри себя, не в глубине, не в сокровенно-имманентном ему, а вовне, в бесконечной дистанции, в совершенно трансцендентном ему... Религиозное переживание жизни в мире для него есть послушание, несение тяготы, а не творчество, - оно определяется не избыточной творческой энергией, а недостатком греховной природы...

Булгаков чувствует мир как хозяйство и Бога как хозяина. Человек не имеет своей собственности, человек - управляющий этого хозяина. И он может лишь управлять возжелывать, хозяйничать на господской, хозяйской земле, но не может быть творцом, не может быть оригинальным художником жизни... он принужден определить культуру как хозяйство. Ему совершенно чуждо понимание культуры как творческой избыточности... он совсем как будто не сознает, что хозяйственное отношение к природе всегда корыстное и озабоченное, и потому не может быть христианским, евангельским.

В его философии необходимость торжествует над свободой, нет у него интуиции христианской свободы.

В одном месте Бердяев сказал даже большее: о том, что в этой системе философии, хотящей быть христианской философией, по существу нет Христа и что Булгаков производит впечатление человека, боящегося Христа.

Вот нам и нужно подумать о том, почему христианский мыслитель мог убояться Христа; какой свет проливает вся эта ситуация на судьбы христианства в мире.

В книге Булгакова "Философия хозяйства", из которой в основном я приводил предыдущие цитаты, есть и такое высказывание:

Для Бога человек со всеми скрытыми в нем возможностями и силами истории вполне прозрачен, и именно благодаря этому гарантируется исход истории, отвечающий божественному плану. Свобода распространяется лишь на ход исторического процесса, но не на его исход. Промысл Божий, путем необходимости ведущий человека, есть поэтому высшая закономерность истории.

Понятно, что для религиозного мыслителя христианского толка Промысл Божий не может быть злым: Бог с необходимостью ведет человечество к конечной цели - осуществлению предвечного "софийного" плана. Понятно также, что для такого типа мысли особенно невыносимы всякого рода исторические неурядицы, тем более такого масштаба, как российская большевицкая революция. Впрочем, слово "неурядица" неуместно там, где следует говорить о катастрофе. Понятно и еще одно: философия бердяевского типа, с ее апологией свободы и с готовностью к свободе, ко всяческой негарантированности бытия, лучше с такими ситуациями справляется, ибо не считает необходимость, даже Божественную, последним словом о мире и человеке.

Булгакову тоже приходилось говорить, и не раз, о катастрофичности бытия и истории как об имманентном, внутренне присущем им моменте. Очень много и внятно он писал об этом в серии статей о первохристианстве; особенно интересна в этом плане работа "Апокалиптика и социализм". Но это были разговоры вчуже: в самом духовном типе своем он был человеком, так сказать, славянофильского, мирного плана, культурным консерватором очень высокого ранга, причем вне какого-либо леонтьевско-победоносцевского демонизма. В сущности это очень ценный социально-культурный тип, его можно назвать английским. И Булгаков, действительно, высоко ценил Англию; интересно, узнал бы он ее сейчас.

Но дело и не в Англии; не только она изменилась, Дело в том, что в этом меняющемся - и катастрофически меняющемся - мире нет, кажется, больше места для людей и мыслей булгаковского типа; недаром он сам так глухо канул, оказавшись на Западе, - тогда как Бердяев стал фигурой мирового масштаба.

Я сейчас скажу главное: христианского культурного консерватора булгаковского типа неизбежно тянет к тому строю мыслей и чувств, который гениально описан Достоевским в Легенде о Великом Инквизиторе. Последняя, предельная гениальность этой вещи в указании на всемирный парадокс: христианству не нужен Христос. Христианство как историческое тело, как культура, одним словом, то, что называется историческим христианством, не нуждается в личности Христа, в Христе как символе и воплощении всяческого антикультурного, если угодно, антибытийного бунта. Как альтернативе миру. В этом смысле подлинный христианин - это Бердяев, строивший свою философию на идее примата свободы над бытием.

Драма, если угодно трагедия, Булгакова в том, что он всю жизнь был мучительно раздираем сознанием этого противоречия, этого парадокса. Он не мог отказаться от Христа; но он не мог и не хотел отказываться и от христианской культуры, от культуры как таковой. Булгаков был человек и ученый, и тонкий, и в то же время крепкий земле, повседневности - тем более в исторически устоявшихся формах христианского православного быта. Здесь была культура, здесь был стиль; но был ли здесь Христос?

Вот это и было соблазном Булгакова. Соблазном о христианстве и о Христе.

Впечатляющим документом этой духовной драмы останется одно сочинение Булгакова - написанный в 1918 году философский диалог "На пиру богов", предназначавшейся для сборника "Из глубины". И недаром подзаголовок к этому сочинению - Pro и contra, за и против (заимствование из "Братьев Карамазовых").

В диалоге - лучше сказать, диалогах - участвуют не два человека, а шесть; и все они - реинкарнация Булгакова, тех или иных интенций его сознания. В этом смысле избранная им форма диалога чрезвычайно удачна. Булгаков не был цельным человеком, хотя и старался производить, да и производил такое впечатление. Никто из участников этого симпозиона ему не чужд, хотя из заключительного хора, провозглашающего Осанну, он исключил Дипломата - явного и, так сказать, догматического западника. Но зато и сама Осанна звучит фальшивым звуком, натянуто. Это явно - благое пожелание, надежда, а не реальная интерпретация реальных событий. Но именно дипломату принадлежат слова, кажущиеся наиболее точной формулировкой внутренних интеллектуальных мук Булгакова: